ХАРМС ДАНИИЛ ИВАНОВИЧ
16 декабря 2001Келья Троицкого собора во Пскове.
Н и к о л а (предлагая царю изрядный кус сырого мяса). Покушай, покушай, Иванушко!
И о а н н. Я не ем мяса в пост!
Н и к о л а. Мяса не ешь, а людей губишь и кровь пьёшь!
Дар пророчества достался поэту по наследству. Его отец (бывший народоволец, шлиссельбуржец и сахалинец) за двенадцать дней до рождения сына видел его во сне и дал имя Даниил. 30 декабря 1905 года (по старому стилю), как раз в день сего ветхозаветного пророка, у Ивана Павловича и Надежды Ивановны Ювачёвых родился мальчик.
О первых минутах жизни Хармс оставил весьма противоречивые воспоминания. В одном из них он утверждал, что появился на свет из икры и чуть не был съеден после нереста родным дядей. В других мемуарах он «оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока» и в «инкубаторе просидел четыре месяца». Родившись, таким образом, дважды, младенец обнаружил в себе «первые признаки гения».
Абсолютный музыкальный слух, умение рисовать, склонность к языкам не особенно отличали Даню среди сверстников. Да и детство было обычным для той поры. Кормилица, гувернёр… А Рождество! А бабочки в Летнем саду! А паровые машины! А дача в Разливе! А-а-а…
Смышлёный малыш шалил. Отданный для усмирения нрава в Петершуле (хорошая немецкая школа), Даня любил попроказничать. Тайком он приносил в класс валторну и играл на ней во время урока. «Не обижайте сироту», — слёзно молил учителя не ставить двойку. А то собирал вокруг себя толпу слушателей и вёл беседы с воображаемой и горячо любимой «Muterchen» (мамочкой), «живущей» под лестницей. Сидя на высоком дереве в городском парке, он что-то строчил в маленькую книжицу. Первые стихи подписывались — Даниэль Шарм (D.Ch.).
Двадцатилетним юношей Даниила принимают во Всероссийский союз поэтов. Как это произошло на восьмом году революции — удивительно. На треть вопросов («социальное происхождение», «партийность в прошлом и настоящем») ответ был один: «не знаю». А стихи — без запятых, без заглавных букв — уж больно походили на хлебниковские.
Однако именно в 1925 году он становится собственно Даниилом Хармсом. «Charm» по-английски значит «обаяние, очарование» (и по-французски, и по-немецки, кстати). Стало быть, «Charms», выходит, — «чары», что ли, «обаяние в квадрате». И жизнь, и творчество доказывали это.
Много странного (даже ино-странного) было в облике поэта. Эти «актёрские» пиджаки, охотничьи куртки, причудливые банты-галстуки, вигоневые гольфы. И головные уборы… Эти старорежимные котелки и цилиндры, кепи с наушниками, тирольские шляпы. А то и вовсе — «какой-то сгусток материи на голове, напоминающий тюрбан» или «что-то вроде красного абажура». 
Глядя на долговязую фигуру этого джентльмена, серьёзно здоровавшегося с фонарными столбами, одни ленинградцы считали, что их одурачивают-околпачивают. Другие держали поэта за городского сумасшедшего. Иные думали: бежит от мира и людей, играет, мол. Но, может быть, всё гораздо проще? Или сложней? Издавна в России за искусство предвидения, противоречие «здравому» смыслу почитались юродивые. 
Блаженный Николай своим дерзким ответом Ивану Грозному спас Псков от кровавых казней. Хармс и его друзья-обэриуты-чинари (писатели и поэты) спасли на короткое время себя и надолго — своих читателей. Его смелые и парадоксальные стихи, рассказы и драмы, какими бы смешными они ни казались, всегда трагичны. Герои постоянно угрожают друг другу смертью, погибают нелепо и жалко. А читатель-то смеётся! Так смеётся ребёнок, видя, как забавен распластанный на льду прохожий. Смеётся, не зная, что ему, упавшему, больно.
Обэриуты и смотрели на мир, как дети малые. Спросите у любого сорванца, любит ли он детей. То-то же. Хармс терпеть не мог детей. Тем не менее, детские стихи давались ему легко. С 1920-х годов и посейчас «Миллион» считают девочками и мальчиками, 
кошек лечат воздушными шариками и вовсю скороговорят по-иван-топорышкински. Хармс буквально завораживал ребят своим чтением: «…Как-то после выступления все его слушатели встали и пошли за ним, как за гаммельнским крысоловом, — до самого поезда, и стояли и смотрели вслед, как он уезжал…»
Одиннадцать книг (для тех лет немало) вышло у Хармса. А в журналах «Ёж» и «Чиж» он открыл живой уголок детской поэзии, где появлялся то как Шардам, то как Карл Иванович Шустерлинг, и даже как Умная Маша.
Смеялись… Но не все.
А вы знаете, что НО? А вы знаете, что СА? Что до носа Ни руками, Ни ногами Не достать. Что до носа Ни руками, Ни ногами Не доехать, Не допрыгать, Что до носа Не достать! |
Хватило сущей безделицы, ерунды, как раз ДОНОСА, чтобы в 1931 году Хармса арестовали (вскоре, впрочем, выпустив). Куда страшней была пророческая песенка 1937 года.
|
Из дома вышел человек Он шёл всё прямо и вперёд И вот однажды на заре |
И такие бывают детские стихи.
Но исчез Хармс через четыре года, в августе 1941-го. Он знал, что немецкая бомба непременно попадёт в его дом. Так оно и случилось. В развалинах погибло множество рисунков и рукописей. Взяли его полуодетого, в тапочках на босу ногу. Незадолго до этого Хармс явился в военкомат, извиняясь за опоздание: дескать, держал повестку «кверху ногами» и вместо двадцать шестого числа прочёл девяносто пятое.
Подвал Большого Дома в Ленинграде.
N. С какой целью вы носите такие шляпы?
Х а р м с. Без них, гражданин следователь, мысли становятся «наружными», видимыми для окружающих. Вот и всё.
Произведения
Литература о жизни и творчестве
Экранизации
См. также:
Книги Даниила Хармса на Яндекс.Маркете
