Сентябрь 2006 года

31 августа 2006

1 сентября — «День знаний»

— Алло, это школа? Это Витя, Ваш первоклассник. Нет, Филимонов. Скоро буду, сидите, ждите. – (Витя в постели лежал с телефоном). — Может быть, задержусь немного, Но приеду, раз обещал. (Витя вытащил правую ногу Из-под ватного одеяла.) — Через час непременно буду… Через два с половиной, может. Я не могу приказать верблюду, Чтобы скакал, как арабская лошадь. Да, на верблюде, не удивляйтесь. Хочу, чтобы вы на него посмотрели. Так что ждите, не разбегайтесь. – (Витя вылез из теплой постели). Артур Гиваргизов

2 сентября — 100 лет со дня рождения Александра Петровича КАЗАНЦЕВА (1906-2002), русского писателя-фантаста

Очень опасно слишком сильно соответствовать времени, в котором живешь. Даже если удастся очаровать современников, потомки непременно попытаются назвать вещи своими именами.
Писатель Казанцев так хотел идти в ногу с окружавшей его действительностью, что свою самую знаменитую книгу «Пылающий остров» переписывал несколько раз: в 1936 году она была сценарием, в 1941 году — просто книгой, в 1957-м появился вариант «исправленный и дополненный», а в 1962-м — просто «исправленный». Но литературного памятника не получилось. Читатели, увлеченные когда-то «приключенческим боевиком» в духе «красного Пинкертона», давно повзрослели и даже постарели, их дети читают другие книги, а современные знатоки и теоретики научной фантастики соревнуются в разоблачении «живого классика сов. НФ». Наиболее сдержанные тихонько посмеиваются над непременной «глобальностью» всех сочинений Казанцева, обязательной схваткой социализма с империализмом и «побеждающей в конце концов там и сям» народной революцией. Наиболее непримиримые не стесняются в выражениях, сравнивают писателя Казанцева с академиком Т.Д.Лысенко (помните такого?), уличают его в некорректном идеологическом противостоянии братьям Стругацким, произносят вслух страшное слово «графоманство» и даже используют название одной из книг фантаста — «Клокочущая пустота» — для характеристики его позднего творчества.
Проверить правомерность этих оценок совсем не сложно: два собрания сочинений и множество отдельных изданий А.П.Казанцева вполне доступны в библиотеках, давно не проводивших ревизию своего фонда.

См. также: Произведения А.Казанцева.

2 сентября — 80 лет со дня рождения Евгения Павловича ЛЕОНОВА (1926-1994), русского актера

Существует легенда о том, что до последнего дня, раздавая автографы, Евгений Павлович Леонов подписывался именем «Винни-Пух». Легенды любят преувеличивать, но правда всё равно на их стороне: самый леоновский Леонов — это игрушечный детский медвежонок, который переиграл и пересилил бесчисленные и, чаще всего, гениальные роли великого актера. Друзья, разумеется, помнили, что из всех своих работ Евгений Павлович особо выделял трагический фильм «Донская повесть». Бедные критики не представляли, как разделить комплименты между комедийными шедеврами и рвущим душу на части «Белорусским вокзалом». И только истинный мудрец Леонов сознательно принял корону детской сказки, потому что знал: высшего звания в искусстве нет.
Принято считать, что детский Леонов — это мультфильмы. Их, действительно, довольно много, двадцать с лишним названий. Но скажите на милость, какими именно — детскими, взрослыми, всенародными, общечеловеческими — следует называть такие вершины актерского мастерства, как «Архангельские новеллы», «Смех и горе у Бела моря», «Морожены песни» или «Поморская быль»?
На свете мало людей, умеющих утешить ближнего, показав ему и смех, и горе. Может быть, лучше всех тайну Евгения Леонова разгадал Марк Захаров, когда сказал: «…улыбается он не для того, чтобы понравиться, а, скорее, чтоб извиниться перед нами за то, что мир наш пока ещё так несовершенен…»

См. также: Подробнее о Е.П.Леонове.
Фильмография Е.П.Леонова.

12 сентября — 85 лет со дня рождения Станислава ЛЕМА (1921-2006), польского писателя-фантаста

Свое предисловие к собранию сочинений, выпущенному в 1995 году, издатели закончили так: «Читаем Лема – значит, не всё потеряно». С этим очень хочется согласиться, потому что не только среди фантастов — среди всех писателей XX века редко встречается такое неразрывное единство интеллекта и страсти, каким обладал Станислав Лем.
Он писал много и многообразно, причем многообразие это, как живое дерево, разветвляется сразу в нескольких направлениях. Изменяется отношение к человеческим идеям: если бы герои оптимистического и бодрого «Магелланова Облака» (1955) встретились с разочарованными героями «Возвращения со звезд» (1961), они бы не поняли друг друга. Само представление о космосе поворачивается к читателю то одним, то другим своим лицом: вот перед нами «пространство, соизмеримое человеку — что-то вроде огромного архипелага, где можно странствовать между островами-планетами», а вот уже «нечто Другое, человеку несоизмеримое и до конца непонятное». Особенно сильное впечатление производит обилие жанров, в которых с неизменным успехом работал Лем. Как совершенно справедливо замечает коллега в нашем разделе «О писателях», «что, кроме имени автора, может объединять остроумнейшие рассказы о похождениях «космического Мюнхгаузена» Ийона Тихого и трагическую «средневековую» повесть «Маска», абсурдистскую фантазию «Рукопись, найденная в ванне» и научные детективы «Расследование» и «Насморк»…, философский трактат «Сумма технологии» и «Кибериаду» или «Сказки роботов» — образцы иронии, сатиры и гротеска? Сам Станислав Лем безоговорочно выделял из потока своего творчества только одно произведение — «Солярис». Писатель говорил сдержанно: «вещь, которую я ценю, хотя сам не вполне понимаю». Зато исследователи не жалели слов и называли встречу людей с мыслящим океаном попыткой создать «новое богословие», подразумевая, очевидно, ещё одну ипостась многоликого Лема.
Может быть, литературное изобилие, оставленное этим писателем, и вправду стоило бы расставить на разные полки, если бы все его книги не объединяла одна неизменная, постоянная, непобедимая сила — радостное желание мыслить. За три месяца до смерти, в возрасте 83 лет Лем отвечал на вопросы польского корреспондента, который прямо спросил:
— Не думаете ли вы, что знание об этом мире может отбить охоту от жизни?
— Может — ответил Лем. — Но мое личное мнение таково: в бесконечной звездной пустоте происходит малюсенький, просто микроскопический проблеск сознания — моего или вашего, муравья или какой-нибудь птички — а потом, когда кончается жизнь, он гаснет, и продолжается это бесконечное ничто. Мне кажется, этому сознанию стоит блеснуть…
Впрочем, патетическая цитата здесь не кончается. Пан Станислав просто не был бы самим собой, если бы не добавил по поводу смысла жизни ещё пару язвительных слов:
— … В мае будущего года, — сказал Лем, — приедет (в Польшу) новый папа и наверняка расскажет нам об этом что-то более интересное.
Визит, действительно, состоялся. Но Лема уже не было.

См. также: Сайт посвященный Станиславу Лему.
Подробнее о Станиславе Леме.

14 сентября — 70 лет со дня рождения Александра Семёновича КУШНЕРА (р. 1936), русского поэта, переводчика, критика, литературоведа

Мы стояли у Невы. Сдуло шапку с головы… По Неве она плывет Мимо всех её красот… Вот её уже не видно. Мне нисколько не обидно: Это ветер виноват, Что срывает всё подряд.

В детских книжках взрослого, очень петербургского поэта Александра Кушнера хулиганит только ветер, да и то не часто. Это на редкость спокойные книжки. Вместо громкого смеха — тихая улыбка, вместо залихватского сюжета — приятные и полезные открытия. Например: наша Земля, оказывается, круглая; картина, изображающая фрукты и сладости, называется «натюрморт»; а самое любимое занятие малыша — кататься на машине или теплоходе, но обязательно вместе с мамой и папой.
Такая интонация совсем не случайна. Рассказывая свою «отнюдь не романтическую» автобиографию (школа, пединститут, учительство), Александр Кушнер приходит к выводу, что «наибольшего мужества требует самая обычная человеческая жизнь», а комментаторы его обширного взрослого творчества утверждают, что Кушнер пишет свои стихи как «заметки на полях реальности» и вообще «читает мир как книгу».
Есть у Александра Семеновича одно никем особо не замеченное, но, в сущности, программное стихотворение (если, конечно, такая формулировка применима к нескольким совсем тоненьким детским сборникам поэта). Это история про мальчика, который не соглашается идти ни в сад, ни во двор, ни даже в тир, потому что точно знает, чего он хочет:

Я хочу идти домой: Там приволье и покой, Там мяукает и плачет Без меня котенок мой.

А называется это стихотворение, опубликованное лет тридцать тому назад, «Почему я от всего отказался».

См. также: Еще о А.Кушнере.
Интервью с А.Кушнером.

15 сентября — 105 лет со дня рождения Лизелотты ВЕЛЬСКОПФ-ГЕНРИХ (1901-1979), немецкой писательницы, историка

Это история про детскую мечту, осуществленную в старости. Юная Лизелотта так любила далеких, прекрасных, майн-ридовских и фениморо-куперовских индейцев, что в возрасте одиннадцати лет собственноручно написала письмо президенту Мексики с просьбой не слишком сильно наказывать краснокожих братьев после очередного их восстания. К четырнадцати годам уже созрел план первого собственного произведения об индейцах, но реальная действительность, отвратительно ухмыляясь, захлопнула перед девочкой свою железную дверь. «Я и не подозревала, — скажет много лет спустя Вельскопф-Генрих, — что на моем пути встанут две мировые войны, инфляция, безработица и фашизм».
Но сдаваться никто не собирался: у верной поклонницы Зверобоя и Чингачгука был свой ответ на все происки судьбы. Ещё между войнами она выучилась, получила звание доктора философии, а когда не на что стало жить, пошла работать простым статистиком. Во время Второй мировой, рискуя жизнью, помогала узникам концлагерей и одному из них даже сумела организовать побег. После победы над фашизмом продолжила учебу, стала профессором по древней истории и первой в Германии женщиной-академиком. Перечень научных трудов госпожи Вельскопф-Генрих — это отдельная библиография для избранных. Её работы получили международное признание, и вот тогда…
Первая книжка об индейцах с именем Лизелотты на обложке вышла в свет, когда автору исполнилось пятьдесят. Это был тот самый детский замысел, воплощенный в действительность. За первым романом примерно через десять лет последовали ещё два, и трилогию «Сыновья Большой Медведицы» благодарные читатели без колебаний поставили рядом с благородными приключениями Т.М.Рида и Ф.Купера. Академик Вельскопф-Генрих своей научной работы не оставляла, но преданности индейцам — тоже. Последняя книга из нового цикла «Кровь орла» вышла в свет уже после смерти писательницы.
Осталось только сказать, что перед нами история, которая заслуживает уважения. И ещё совсем чуть-чуть — зависти. Как, наверное, славно, пережив всё, что пережито, взять однажды лист бумаги, посмотреть в окно, а потом потихоньку начать:
«Весенняя ночь была тихой и теплой. С реки, опоясывающей горный массив Блэк Хилс, поднимался туман. Он стелился над болотом, просачивался между деревьями, обволакивал утесы и рассеивал лунный свет.
Высоко на круче, прижавшись к искривленным корням дерева, притаился мальчик. Он не шевелился, и разве что дикие звери могли почуять его…»

См. также: Произведения Л.Вельскопф-Генрих.
.

19 сентября — 95 лет со дня рождения Уильяма Джералда ГОЛДИНГА (1911-1993), английского писателя

Первую книгу Уильяма Джералда Голдинга отвергло двадцать одно английское издательство. И не удивительно: кто в середине прошлого века готов был вслух признать, что престиж homo sapiens — всего лишь розовая иллюзия, способная разлететься в клочья под ударами звериных инстинктов? Разумеется, после Второй мировой войны все серьезные люди понимали, что представление о человеческой сущности понесло тяжелый урон. Но понимать и сказать вслух — очень разные вещи.
Тем более — сказать детям.
Дело в том, что герои романа «Повелитель мух» — это толпа подростков и малышей. В качестве читателей тоже предполагались подростки, а сам Уильям Голдинг был учителем. Он преподавал в Солсбери английский язык и философию двадцать лет — с 1939-го до 1961-го — с перерывом на войну. Ушел на фронт добровольцем, из рядовых матросов дослужился до капитана, но принес домой не только радость победы — он принес другой взгляд на мир.
Многие литературные критики называют «Повелителя мух» пародией на традиционную английскую «робинзонаду». Формальный повод для такой формулировки имеется. Голдинг действительно позаимствовал не только ситуацию, но даже имена главных героев из приключенческой книжки середины XIX века, где благопристойные английские мальчики, попавшие на необитаемый остров, быстро наводят там имперский порядок: пираты побеждены, местные дикари отучены от людоедства и даже обращены в христианство. Но о каких литературных «пародиях», о каких вообще бумажных делах может идти речь, если на необитаемом острове Уильяма Джералда Голдинга одни дети убивают других детей (сначала в состоянии аффекта, а потом — сознательно), здравомыслия хватает только троим из целой толпы, и как раз эти трое — жертвы насилия? «Повелителя мух» почти невозможно читать, и оторваться от его страниц тоже невозможно, потому что страшнее и глубже всех страдает сам автор этой особенной книги. Если бы слова «написано кровью сердца» ещё что-то значили, именно их следовало бы здесь употребить. Когда в конце повествования — очень странном конце! — загнанный до потери человеческого образа, ещё недавно умный и смелый мальчишка Ральф рыдает «над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа», кажется, что это единый и единственный итог для всех — для автора, героя и читателя.
После первого трусливого издательского отторжения на писателя Голдинга обрушилась всемирная слава. «Усталый пророк из Солсбери» так навсегда и остался пессимистом: его романы «Хапуга Мартин», «Наследники», «Шпиль» и другие полны глубокого сомнения в достоинствах отдельно взятой человеческой личности и теории прогресса в целом. Но ближе к концу XX века человечество было уже готово сомневаться: в 1983 году Уильяму Голдингу была присуждена Нобелевская премия. Нашлась даже точная формулировка для происходящего: один из американских исследователей назвал ключевые моменты в книгах Голдинга «очной ставкой» каждого человека с самим собой.

См. также: Произведения У.Голдинга.

19 сентября — 95 лет со дня рождения Семёна Израилевича ЛИПКИНА (1911-2003), русского поэта, прозаика и переводчика

В 1961 году на одной из своих книжек, подаренных Семёну Израилевичу, Анна Ахматова написала: «С.Липкину, чьи стихи я всегда слышу, а один раз плакала». Самое грустное и страшное заключается в том, что к моменту этого подарка у поэта Семёна Липкина не было на родине ни одной собственной книги — его первый сборник стихов вышел в свет, когда автору исполнилось пятьдесят шесть лет. Сборник назывался «Очевидец», и когда дети, подрастая, станут читать эти стихи, они сами поймут, очевидцем каких времен был поэт. Но познакомиться с Семёном Липкиным можно значительно раньше, потому что у него есть очень хорошие книги для детей.
Они пришли издалека. Вместе со своими друзьями, тоже отвергнутыми властью поэтами, Липкин стал делать переводы для Гослитиздата — для редакции литератур народов СССР. Сам он вспоминал об этом так: «Сначала мы смотрели на свою работу как на источник заработка, но потом увлеклись всерьез. Мы стали изучать историю народов, с языков которых переводили, их быт, обычаи, религиозные верования, их грамматику и синтаксис, основы их стихосложения. В переводческом деле меня больше всего привлекало воссоздание на русском языке памятников эпической поэзии — эпоса калмыков «Джангар», киргизов — «Манас», татар — «Идигей», кавказских «Нартов», бурятского «Гэсэра», пространных эпизодов индийской «Махабхараты», «Шах-Намэ» Фирдоуси, поэм Навои и Джами».
Если бы Семён Липкин сделал только упомянутые переводы, это вряд ли имело бы прямое отношение к детской литературе. Но, превратившись на время из поэта в прозаика, автор уже специально для детей написал пересказы своих переводов — увлекательные повествования с загадочными названиями: «Держава Ранних Жаворонков», «Царевна из Города Тьмы», «Рожденный из камня»… Подробнее об этих книгах вы можете узнать на нашем сайте, а дети, если сумеют добраться до старых изданий 60-70 годов, узнают (по словам одного из восторженных почитателей восточного эпоса), «о чем звенят светлые воды песни-реки, стремясь по каменному руслу правды».

19 сентября — 75 лет со дня рождения Станислава Тимофеевича РОМАНОВСКОГО (1931-1996), русского писателя

Литературное наследие Станислава Романовского составляют более двадцати сборников рассказов и повестей, вполне доступных детям среднего и старшего школьного возраста: «Поздняя ягода-ежевика», «Синяя молния», «Башня над Камой», «Гусиный остров» и т.д. Почти все его книги посвящены малой родине и землякам, которые, становясь персонажами, часто даже сохраняют свои подлинные имена. Литературная критика минувших лет всегда была к Романовскому благосклонна, отмечая, что перед нами «лирический писатель с многоцветным, пряным русским языком», которого в первую очередь «привлекают герои, с ранних лет познавшие радость и красоту труда».
Вторую половину жизни С.Т.Романовский прожил в Москве, возглавляя, по рекомендации ЦК ВЛКСМ, журнал «Сельская молодежь», но про родную Елабугу и её окрестности писал неустанно: «Всю землю с одинаковой силой любить нельзя — не получится, не запомнить её всю. Но милые моему сердцу поля, родники и овраги люблю я со жгучей силой». Земляки отвечают на эту любовь преданной взаимностью: отмечают юбилеи писателя, ходатайствуют о переименовании улицы и создании музейной экспозиции. А недавно на одной из научных конференций по детской литературе прозвучал доклад с очень серьезным названием: «Семантика сада в прозе С.Т.Романовского». В докладе сообщалось, что «к семантическому полю сада» обращались в свое время такие авторы, как Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Чехов, Бунин, Ахматова, Пришвин и Паустовский, после чего, собственно, С.Т.Романовский и стал «достойным продолжателем природоведческих традиций» (!). Кроме того, доклад уснащен цитатами из Марины Цветаевой, японского поэта XVII века Кикаку, и английского философа Френсиса Бэкона. При всем глубоком уважении к чувствам елабужан, такая «расстановка сил» представляется нам не вполне адекватной.

21 сентября — 90 лет со дня рождения Зиновия Ефимовича ГЕРДТА (1916-1996), русского актера

Иногда кажется: все любят Зиновия Гердта не за то, что он хороший актер, а за то, что хороший человек. Это было понятно даже тогда, когда никто кроме друзей и коллег его не видел, потому что очень долго, до середины шестидесятых годов, Зиновий Гердт был только голосом. Но и голоса вполне хватало, чтобы поверить тому, кто так говорит.
Почти сорок лет, с 1945 по 1982, Зиновий Ефимович работал в Центральном театре кукол под руководством Сергея Образцова. Взрослым тогда достался неподражаемый Конферансье из «Необыкновенного концерта», а детям — десятки самых разных ролей в самых разных спектаклях. Фильмы Гердт дублировал взрослые, но когда дело дошло до мультиков, стал и капитаном Врунгелем, и большим Моржом в истории про «Маму для мамонтенка», и совершенно «правильным», точно таким, как надо, Муми-папой в анимационной трилогии про Муми-тролля.
После появления Гердта на игровом экране картины посыпались буквально одна за другой. И тут всё стало совсем удивительно: не герой, не красавец, старый человек, мелькнувший иногда только в эпизоде, исполнитель почти сплошь комедийных ролей, запоминался почему-то как философ и учитель жизни. Даже тогда, когда играл кого-то «отрицательного» (как в фильме «Тень») или кого-то откровенно пародийного (как в теле-проекте «Мэри Поппинс, до свиданья!»). «Растрогать можно только искренностью», — говорил Зиновий Гердт. Его судьба доказала, что искренность и вправду самый редкий талант. Никакое актерское мастерство не может с ней даже сравниться.

См. также: Еще о Зиновии Гердте.

21 сентября — 140 лет со дня рождения Герберта Джорджа УЭЛЛСА (1866-1946), английского писателя-фантаста

У каждого своя азбука. Англичане учат «a, b, с…», мы учим «а, б, в…». Но «азбука» научной фантастики для всех одна: «Машина времени», «Человек-невидимка», «Остров доктора Моро», «Война миров», «Спящий просыпается», «Первые люди на Луне»…Все эти романы-погодки вырвались на свет, как залп фейерверка — с 1895 по 1901 год — и рядовой журналист, сын мелкого лавочника из провинциального городка Бромли, сразу стал властителем дум. Самого термина «НФ» ещё не существовало, и Герберт Уэллс называл свои произведения «научными романами». На самом деле, на страницах его книг начиналась не просто «научная», а совсем другая игра, более серьезная и даже страшная: читатели увидели схватку человека и времени, конфликт «чистого знания» и неизбежных человеческих страстей. Сразу стало ясно, что изобретатель беспощадных марсиан, «доразвивавшихся» до питья живой крови, человек, разделивший мир далекого будущего на беспечных элоев и подземных морлоков, которые и кормят, и едят очаровательных малышей… Да, сразу стало ясно: новый писатель Герберт Уэллс пишет свои книги не ради пышной фантазии. Он хочет вмешаться в судьбы окружающего мира. Он хочет разбудить БОЛЬШОЕ воображение, способное указать человеку его место.
Дальнейшая жизнь и деятельность Уэллса на протяжении почти полувека целиком подтвердила такое предположение. Он увлекался идеями социализма (но без Маркса). Он стал членом «Фабианского общества», которое пропагандировало развитие путем реформ. Он написал множество бытовых романов из жизни современников. Выпустил несметное количество статей, трактатов и целых книг о построении будущего. Три раза съездил в далекую, непонятную Россию (в 1914-м, 1920-м и 1934-м). Он, считавший себя «безбожником и мятежником», всерьез подумывал о создании новой религии, назвав одно из поздних произведений «Бог — невидимый король»...
Вокруг имени Герберта Уэллса кипели, кипят и будут кипеть бурные споры. Это прекрасно и чуточку бессмысленно, потому что современный мир, всё громче говорящий на языке фантазии, фантастики и фэнтези не может обойтись без азбуки. Современное искусство пишет огромный новый миф и стволовые клетки этого мифа: «Машина времени», «Человек-невидимка», «Война миров»… — далее по списку.

См. также: Произведения Г.Уэллса.

22 сентября — 115 лет со дня рождения Рувима Исаевича ФРАЕРМАНА (1891-1972), русского писателя

Если бы ему «пришлось быть судьей, он, вероятно, всех бы оправдывал…»
Самое удивительное, что слова эти сказаны о человеке, который прошел две войны, проехал нашу страну в прямом смысле слова от края до края, голодал, погибал в тайге, тяжело болел и трудно работал. Но книги Рувима Фраермана действительно говорят о том, что «он признает за каждым человеком право на недостатки». А сам про себя он говорит так: «Я никогда не осмеливался давать готовые советы».
Долгие годы Рувим Фраерман просто не позволял себе быть писателем. Он самым активным образом работал как журналист в Якутске, в Батуми, в Москве. По ночам, вместо того, чтобы спать, писал и переписывал первые страницы своей прозы. Но слово, каждое слово, казалось ему таким прекрасным, таким важным, что слова эти он нес к бумаге, как несут последний глоток воды. После отдельных публикаций в центральных и периферийных журналах вышла, наконец, в 1931 году первая повесть «Васька-гиляк». Собственно говоря, она была написана ещё в 1924-м, но вариант следовал за вариантом, и прежде, чем автор признал работу завершенной, прошло семь лет.
Только один раз, единственный за всю жизнь, книга появилась легко, как будто пришла сама: зимой 1938 года, за один месяц, буквально не отходя от письменного стола, Фраерман написал «Дикую собаку динго, или Повесть о первой любви». Назревала война. Социализм крепчал и был беспощаден. Гремели марши и лозунги. А писатель жил в селе Солотча Мещерского края, смотрел по ночам, как ясная декабрьская луна освещает чистый снег, и негромкими словами рассказывал о превращении детства в юность, дружбы — в любовь, ревнивой злобы — в первую робкую попытку понять другого человека.
«Дикая собака динго…» стала классикой детской литературы и таковой осталась. Может быть, потому, что все запомнили, как мальчик Филька выжег солнечными лучами на собственной груди буквы Т А Н Я. А, может быть, из-за тех слов, которые Фраерман приберег для самой Тани в самом конце:
— Ведь много, очень много есть на свете людей, достойных любви. Правда?..

30 сентября — 100 лет со дня рождения Любови Федоровны ВОРОНКОВОЙ (1906-1976), русской писательницы

Ругать писательницу Воронкову очень легко: про литератора, который во время войны издает книжку с названием «Лихие дни», а после войны — «Солнечный денек» и «Золотые ключики» многие не захотят дальше ни разговаривать, ни слушать. И будут неправы. Потому что простота простоте — рознь, а человек, который не притворяется —вообще подарок для литературы, особенно — детской.
«Я была бы очень несчастлива, — признавалась на склоне лет Любовь Федоровна, — если бы мне пришлось писать не потому, что я ХОЧУ написать эту книгу, а потому, что её НУЖНО написать. Но я счастлива, потому что «нужно» и «хочу» у меня совпадают». Кто решится — только честно — повторить такие слова?
Первой публикацией Любови Воронковой стали стихи в газете «Комсомольская правда» про домработницу Варвару. Тема была Воронковой хорошо знакома, потому что некоторое время она сама служила домработницей. Но мечтать не мешает никакая профессия. В те годы, когда молодой девушке приходилось «жить в деревне, жать рожь, мять лен, боронить поле», она потихоньку и «для себя» писала романы об испанских грандах и средневековом французском купце, который с мечом в руках пробирается по опасным дорогам на Марсельскую ярмарку. Этих романов мы никогда не прочитаем, зато в конце жизни, буквально за несколько лет до смерти, Любовь Федоровна вдруг написала сразу несколько книг, посвященных глубокой истории — Александру Македонскому, царю Киру, основавшему в VI веке до новой эры персидскую державу, легендарному Фемистоклу. У книг сразу нашлись читатели. И находятся до сих пор. Но это не главное.
Главное, что сделала за свою жизнь писательница Воронкова, это небольшая повесть для небольших детей под названием «Девочка из города». Она была написана во время войны, но не про войну, а про то, как деревенская женщина, мать троих детей, взяла в дом маленькую беженку Валю, у которой в городе погибла вся семья. Дальше вам не интересно? Вы даже догадываетесь, что в конце концов Валя скажет доброй женщине заветное слово «мама». Можете не сомневаться, так и будет. Только вот много ли вы знаете «простых» историй, написанных «простыми» словами, которые на самом деле были бы похожи на правду? Люди — похожи на людей. Дети — на детей. А про хороший конец, добытый с немалым трудом, вдруг подумалось бы: может, так и надо?