В ОЖИДАНИИ РОВЕСНИКА
20 октября 2007
Чтобы порассуждать о главном герое текущей детской литературы, совсем не обязательно тревожить самого Гарри Поттера или его российского побратима Порри Гаттера (авторы — А.Жвалевский и И.Мытько). Если современный ребёнок протягивает руку к современной беллетристике, нашей или зарубежной, почти наверняка его ожидает примерно одно и то же. Достаточно пролистать аннотации «BiblioГида», посвящённые сочинениям последних лет, и картина предстанет во всей красе:
«Что нужно, чтобы про скучную героиню можно было написать роман?
а) появление незнакомца;
б) приглашение в волшебную страну…» (о романе М. и С. Дяченко «Ключ от Королевства»).
«…продолжает шириться география вымышленного мира: кроме пространства людей, появляется другое, не пересекающееся с ним измерение…» (о «Хрониках Гринвича» В.Тайлер).
«Под этой платформой на лондонском вокзале Кингс-Кросс находится «гамп» — дверь в иной мир, и открывается она «каждые девять лет ровно на девять дней и ни на секунду больше». Куда ведет эта дверь?» (о книге Е.Ибботсон «Секрет платформы № 13»).
«Ну представьте: из одного измерения (которое наше) на вас то и дело коты всякие сыплются, троллейбусы с пассажирами да итальянцы с макаронами, а из другого (которое сказочное и средневековое) — привидения, рыцари и колдуны лезут» (о повести С.Лавровой «Замок между мирами»).
Ситуация настолько очевидна, что её без труда понимают не только специалисты, причастные к проблемам воспитания, но и просто путешественники по Интернету, любители бросить острое словцо. «По-моему, — пишет один, оценивая детские книги, — есть такая болезнь, забыл, как называется, но суть — уход от реальности». А другой живописует портрет современного героя, который сначала «немножко побыл Золушкой», а потом «ему объяснили, что он крут и всё может, если пальцами разведёт и заклинание прочирикает».
С болезнями люди поступают по-разному. Одни обречённо ждут, куда кривая вывезет, а другие дрыгают лапками вопреки всему, пытаясь удержать хотя бы то, что уже есть. Мы предпочитаем дрыгать лапками. Ведь никто не возьмётся сказать, когда минует эпоха растерянности, и взрослые опять отважатся говорить с детьми «за жизнь» открытым текстом. А время идёт. Пока книжные полки гнутся от «сказок», «сказочек», рассказок, потешек, фантазий искренних и фантазий по заказу, реальность продолжает существовать. Она, черт её дери, имеет место быть, и дети, растущие под пёстрым зонтиком выдумки, могут окончательно привыкнуть к тому, что жизнь — отдельно, а книжки — отдельно.
Переубедить поколение мы, извините, не берёмся. Но книжную цепочку попытаемся на этот раз выстроить по принципу «от противного», напомнив о книгах, в которых реальные люди без хвостов и паранормальных способностей принимают реальные решения, совершают реальные поступки и при этом пытаются понять, хорошо они поступили или плохо.
Разумеется, книги «из жизни подростков» писались всегда и пишутся сейчас. Однако самое искреннее желание найти среди современной печатной продукции достойных ровесников для современных ребят приводит к самым печальным результатам. Почему-то всё время под руку попадается то претенциозная «недолитература», то вовсе кустарная поделка. Остаётся одно: в ожидании будущих писательских побед снять с полки старые книги, которые хороши независимо от времени и места действия.
Начнём с Киплинга. Несколько лет назад была переиздана его повесть «Отважные капитаны», и поклонники великолепного «Маугли» будут сильно удивлены, впервые открыв эту книгу. Вместо роскошных джунглей — рыбацкая шхуна, вместо воспитанника волчьей стаи — воспитанник богатеньких буржуинов, а сюжет… Сюжет «Отважных капитанов» можно пересказать буквально в двух словах: противный воображала Гарвей Чейн плывёт на красивом пароходе из Америки в Европу, дабы продолжить образование; морская волна смывает недотёпу Гарвея за борт, рыбацкая шхуна спасает «утопленника», и несколько месяцев сын миллионера вкалывает наравне с другими матросами, постигая суть человеческого общежития.
Следует сразу признаться, что повесть эта откровенно поучительная, и взрослые гурманы от литературы захлопнут её через несколько страниц, брезгливо поморщившись. А книжка и вправду писалась не для них. Она появилась в конце XIX века, когда дети ещё отличались от взрослых, и взрослые говорили с ними соответственно, памятуя о том, что вводить ребёнка в мир следует постепенно. Не обрушивать на его несчастную голову сумятицу своих проблем, но по мере сил комментировать и толковать суровые реалии окружающего. Поэтому оставим гурманам их гурманство и посмотрим, что получит современный 10-12-летний мальчишка от знакомства с Джозефом Редьярдом Киплингом и его книгой.
Во-первых, он получит разных людей. Очень разных. Первым и главным среди них станет Диско Троуп — шкипер маленькой старой шхуны с говорящим названием «Мы у цели». Он, как нетрудно догадаться, суров, но справедлив. Однако, главное достоинство Троупа — мастерство. Он — мастер своего дела. Он так «рулит» неповоротливым тяжёлым кораблём, что морская волна, как послушная зверушка, взлетает на палубу то справа, то слева, обливая с ног до головы непослушного рыбака. Он чует повадку рыбы, как будто он сам рыба, поэтому шхуна «Мы у цели» всегда появляется рядом с косяком долгожданной трески раньше всех. Он хозяин положения и хозяин своего слова. Он — лучший.
А ещё будет сын Троупа, юнга Дэн, парнишка спокойный и дельный, прямая противоположность главного героя. Будут матросы, не похожие друг на друга, будет уплывший в море фермер, совсем удивительный: он всюду таскает за собой и оберегает, как малое дитя, несчастного человека, потерявшего рассудок после гибели всей семьи. Промелькнёт, как обрывок тёмного облака, старый пьянчуга-моряк на своей разбитой посудине, а чернокожий кок окажется прорицателем и даже предскажет мальчишкам их судьбу.
Кроме вполне конкретных людей, читатель получит порцию вполне конкретных приключений. Его ожидает шторм, туман, страшный мертвец, всплывающий из морских волн, старый кинжал, отведавший когда-то человеческой крови, и загадочный «иона», который, по морскому поверью, отпугивает удачу. Но все эти чудеса и страхи — только малая часть рыбацкого быта, естественная составляющая морской жизни. Смысл происходящего безоговорочно составляют человеческие отношения, поступки и слова, из которых главный герой и читатель делают свои выводы.
Говорят моряки обо всём: о повседневном и высоком, о пойманной рыбе и отношениях с богом. Ирландец не согласен с португальцем, католик спорит с атеистом, но вот начинается работа, и в работе все оказываются вместе, потому что иначе нельзя — ничего не получится. Можно долго рассказывать, как белоручка Гарвей Чейн поймал первую рыбу, и сколько неизбежного натурализма в разделке рыбьих тушек, и как усердной работой можно заслужить добрый взгляд. Но вдаваться в эти вполне предсказуемые подробности не стоит. В повести Редьярда Киплинга есть один эпизод, вернее — один знак препинания, ради которого стоит вспомнить эту книгу. Эпизод простой: салага Гарвей жалуется, что юнгам достаётся слишком много хлопот, а опытный юнга Дэн объясняет, что так надо. И заканчивает свою аргументацию короткой фразой: «Ты на вахте, Гарвей».
Теперь спрашиваем: что поставили бы в конце такой строки девяносто девять из ста пишущих? Отвечаем: восклицательный знак. Но Киплинг поставил точку. И это с предельной ясностью отражает интонацию всей истории, рассказанной большим писателем для неопытных детей. В старой книге, не лишённой сентиментальной наивности, есть главное. Там сказано, что человеческая работа — это не лозунг, не призыв, не способ перевоспитания. Это данность, которую нужно принять и понять.
К сожалению, у многих настоящих детских книжек бывает игрушечный конец. Редьярд Киплинг тоже не удержался от сладкого искушения, и последние главы его повести (текст столетней давности) можно посылать нашим родным олигархам в подарок на именины. Ведь приятно же в очередной раз услышать, что богачи тоже бывают благородными, трудолюбивыми и очень симпатичными. Вот папа Гарвея, миллионер Чейн, как раз из таких, трудолюбивых. И сам Гарвей в конце концов очень хорошо выучился на трудолюбивого миллионера. А юнга Дэн выучился на капитана, и теперь они вместе наладят большое дело. Звучит умильно, однако, если быть честными, у кого на данный исторический момент есть разумная альтернатива подобному мироустройству?
Зато у нас есть книжки, которые, имея дело с детьми, не заостряют внимание на социуме. Авторов этих книг больше интересует «устройство человека» и его возможности в достижении цели. Приведём только два примера: короткую историю одномоментного героизма и долгую историю ежедневного преодоления.
Если не папы с мамами, то уж дедушки с бабушками наверняка помнят небольшой рассказ, который назывался «Последний дюйм». Его написал Джеймс Олдридж, один из немногих иностранных писателей, широко распропагандированных в Советском Союзе. Олдриджа хвалили за «исторический оптимизм», за «чёткость политических оценок», и, разумеется, в связи с переменами, произошедшими в стране, отношение к этому писателю развернулось на сто восемьдесят градусов.
Оставим в стороне обе крайности. Если открыть книжку и просто так, «на новенького», прочитать историю лётчика Бена и его сына Деви, получится неплохой незатейливый рассказ, чуточку романтический, очень «мужской» — отдалённый отголосок культовой, бородатой хемингуэевской прозы.
Ситуация в рассказе — реальней некуда. Классному лётчику Бену стукнуло сорок три, большая компания в его услугах уже не нуждается, поэтому приходится подрабатывать. А подрабатывают люди, как известно, самыми неожиданными способами. Бен снимает акул. Летит через раскалённую пустыню на маленьком старом «остере» к безлюдной бухте Красного моря и ныряет с кинокамерой. На этот раз он взял с собой десятилетнего сына и тут же пожалел, что сделал это. «У них в семье великодушные порывы всегда кончались неудачей: оба они были такие — сухая, плаксивая, провинциальная мать и резкий вспыльчивый отец. Во время одного из редких приступов великодушия Бен как-то попробовал поучить мальчика управлять самолётом, и, хотя сын оказался очень понятливым и довольно быстро усвоил основные правила, каждый окрик отца доводил его до слёз…» Бен вообще отец неумелый и невнимательный. Отправляясь на жаркий и пустой берег солёного моря, он даже не подумал взять для мальчишки какого-нибудь питья. Только для себя прихватил несколько бутылок пива, которое десятилетний Деви пить не умеет. Уже сидя за штурвалом трясущегося самолёта, Бен начинает смутно догадываться, как страшно пацану оказаться там, где «до ближайшей туземной деревни было сто миль, а вокруг — мёртвая пустыня».
После такой преамбулы несчастье неизбежно. И оно происходит: акулы нападают на пловца, Бену с трудом удаётся выползти на берег, но он порван почти на части, и ни о каком управлении самолётом речи быть не может. Бабушки помнят, а новые читатели быстро догадаются, что будет дальше. Самолёт поведёт мальчик, он долетит, он преодолеет даже последний, самый трудный дюйм перед посадкой, отец с сыном останутся живы, вопрос только в том — как? Как произойдёт этот, в сущности, невероятный полёт, и какими людьми выйдут из страшной переделки большой мужчина и его маленький, до этого дня почти незнакомый сын.
В рассказе Джеймса Олдриджа есть один нюанс, который надо иметь в виду. Этот рассказ, многократно издававшийся специально для детей, на самом деле был, судя по всему, написан для взрослых. Он рассказан практически от имени Бена и только на несколько абзацев переходит «во владение» Деви. Боль, ужас от того, что мальчик погибнет, оставшись один, осознание цены преодоления — всё происходит внутри взрослого человека, а мальчика мы только видим его глазами и думаем о мальчике его мыслями. Но эффект от этого получается обратный. Сдержанный, молчаливый, упрямый, перепуганный, но здравомыслящий ребёнок — настоящий герой и смысл рассказа. Он плачет, но перетягивает обрывками рубашки страшные отцовские раны. Он дрожит и задыхается, но тащит огромное, неподвижное тело отца от морского берега к самолёту. Он не может сразу дотянуться до нужных рычагов и понять, что бормочет непослушными губами отец, постоянно теряющий сознание. Уже в воздухе ему кажется, что отец умер, но тот всё ещё хрипло дышит и всё ещё пытается прошептать совет. А когда по прошествии дней в больничной палате мужчина, потрясённый, кажется, больше, чем ребёнок, робко спрашивает сына: «Ну как, Деви? Здорово было, а?» — мальчик только молча кивает.
Это читатель всего за двадцать пять страниц рассказа начинает понимать, «как было здорово». Как хорошо, что был отец, который сумел собрать последние силы ради спасения сына, и как хорошо, что был сын, сумевший спасти себя и отца. Ведь, по словам Джеймса Олдриджа, «никогда не знаешь, на что ты способен, пока не попробуешь».
Мальчику Деви понадобился один день, чтобы стать другим человеком, а мальчику Алану — всё детство, чтобы остаться самим собой. На девяносто девятой странице повести «Я умею прыгать через лужи» отец Алана, захлопывая старый том, замечает: «Люблю книги, которые говорят правду; по мне, лучше огорчиться от правды, чем развеселиться от лжи; пропади я пропадом, если это не так». Это так: книга австралийского писателя Алана Маршалла правдива не потому, что автобиографична, но потому, что автор не боится говорить правду. Маршалл родился давно, в 1902 году, и события его повести происходят в те дни, «когда век лошади ещё не миновал», поэтому профессия отца — объездчик лошадей — не менее почитаема в Австралии, чем профессия тореадора в Испании. И стоит ли удивляться, что, держа на руках долгожданного новорождённого сына, отец произносит с гордой решимостью: «Я сделаю из него бегуна и наездника. Клянусь богом, сделаю!» Но на небесах, судя по всему, свои планы. Уже через несколько лет будущего бегуна поражает полиомиелит (детский паралич), и становится очевидным, что всю оставшуюся жизнь он сможет передвигаться только на костылях, да и то с трудом. Мы узнаём об этом несчастье в самом начале повести, и вся она, казалось бы, рассказывает о том, о чём здоровые люди предпочитают не слышать и как будто не знать. Зачем здоровому мальчишке задумываться над тем, как сходить на рыбную ловлю, не отстав от приятелей, и как научиться плавать, работая одними руками? Зачем юному экстремалу подробная история о том, как в жерло старого вулкана все спускаются и поднимаются чуть ли не бегом, а кто-то — ползком? И если нужно поколотить обидчика, как это сделать? Ведь, рассуждая теоретически, при первом же ударе он вышибет из под тебя костыль, и ты покатишься на землю прямо ему под ноги.
Писатель Алан Маршалл не рассуждает теоретически. Он очень конкретен, когда описывает жизнь мальчика Алана, то есть — своё детство. Мы узнаем, как сыпется под руками зыбкая вулканическая порода, как страшно в холодной воде и как здорово победить нахала в бою на палках, благо этот бой можно вести сидя. Ещё нам очень внятно покажут, что судьба состоит из конкретных дней, каждый день выставляет свою задачу, и пока с ней не справишься — радости не будет. А в книге много радости, потому что честный писатель Алан Маршалл хотел и смог воссоздать именно жизнь, а не личную свою беду. Только всё вокруг — взрослые, дети, дела, слова, поступки — всё приобретает в его книге какую-то особую ясность. Всё и вся показывает своё нутро, потому что беда — самое безошибочное на свете увеличительное стекло.
Вот взрослые. Они видны насквозь. Одни жалобно над тобой хнычут. Другие неумело ухмыляются. Зато есть соседка, худенькая миссис Кармайкл, мама приятеля Джо, которая всегда что-то напевает, когда стирает бельё. Если зайти к миссис Кармайкл, она улыбнётся и скажет: «Сбегай, приведи Джо… Сейчас я дам вам по куску хлеба с повидлом». Есть ещё старик Питер Маклеод, возчик, который на своих дрогах привозит каждую неделю огромные брёвна из дальних лесных зарослей. Эти заросли так хочется увидеть! А Питера даже не надо просить, достаточно чуть намекнуть, и он ответит: «Я свезу тебя туда. Мне нужен хороший парень в помощники. Я возьму тебя с собой, если только ты захочешь». И отец, провожая Алана в это безумное и даже для обычного мальчишки непростое путешествие, скажет совершенно серьёзно: «Помогай Питеру во всём, в чём сможешь, сынок. Покажи, какова наша порода. Разжигай костёр, пока он кормит лошадей. Ты многое можешь сделать».
Мы, конечно, слыхали, что все обитатели планеты Земля существуют под каким-нибудь знаком Зодиака. Но бывают редкие счастливцы, которые живут под знаком отца и матери. 
Так жил маленький Алан, и поэтому книжка взрослого Алана не чёрная, а цветная и даже счастливая. Как ни странно, книжка эта спорная. Не всем современным претендентам на воспитание детей понравится один из главных её «постулатов». Когда случилась болезнь, мучаясь в больнице от боли и страха, мальчик из благовоспитанной семьи, регулярно посещавший воскресную школу, горячо молится богу. С каждым днём его молитва становится всё длиннее. Он просит за себя, за папу с мамой, за любимую собаку Мэг, оставшуюся дома без присмотра, и за старого «хулигана» попугая Пэта, в которого рассерженные соседи иногда кидают камни. Молиться ему велели, но думает он по собственному желанию. Думает, смотрит по сторонам, сравнивает голоса, поступки взрослых и постепенно приходит к выводу, равно неудобному в Австралии минувшего века и теперь здесь, у нас. «Я решил, — пишет взрослый Алан Маршалл про маленького Алана, — решил, что такие люди, как мой отец, сильнее бога».
Желающие пусть спорят по этому поводу, а наше дело — пересказывать книжки. Ведь вы же помните, что отец Алана — объездчик лошадей, очень смелый. О чём же может мечтать сын такого человека, особенно, если судьба так зло обидела их обоих? Конечно, Алан мечтает промчаться перед отцом на настоящей лошади. И промчится. Правда, это будет всего лишь пони, и для того чтобы такое случилось, придётся больше года, каждый день, втайне от родителей рисковать и «строить» самого себя. Зато теперь отец стоит у калитки и, почему-то слегка побледнев, говорит: «Ты хороший парень, Алан. Ты мне нравишься, и, по-моему, ты хороший наездник».
Против такого «хэппи-энда» возразить нечего. Не потому, что реальный австралиец Маршалл действительно освоил верховую езду, а потому, что книжного героя мальчишку Алана мы стали уважать задолго до конца самой книжки.
Очень хотелось бы и этот разговор о «реальных людях» закончить чем-нибудь приятным и жизнеутверждающим. Но фокус заключается в том, что всё по-настоящему жизнеутверждающее редко вплетает в свою причёску розовые бантики. И если мы не мелочимся, если действительно пытаемся говорить всерьёз, нужно вывести на свет из зоны забвения книжных героев, которые рядом — не в Австралии, не в Америке и не сто лет назад.
Повесть Николая Дубова «Беглец» тоже родилась не сегодня. Она появилась в 1966 году. Но если пересечь Садовое кольцо в сторону от центра, а потом проехать ещё некоторое расстояние, мы попадём точно туда, где происходят события, а именно — в Россию. С точки зрения формальной это уже не так: место действия — степной Крым, так просто до него не добраться. Голубая «Волга» сорок лет назад казалась пределом человеческих возможностей, а теперь на неё и смотреть никто не станет, но…
«Рано утром Сенька Ангел привёз воду. Вообще-то он не тракторист, а шофёр, и водит то бортовую, то молоковоз, когда что надо, но тракторист заболел, а Сенька Ангел на все руки, и его посадили на трактор…
Максимовна, мамка и Нюшка подставляли бидоны и кастрюли, дед и Фёдор оттаскивали их в сторону, Сенька Ангел наставлял ребристую брезентовую кишку, пускал воду. На всех покрикивал и посмеивался как всегда в таких случаях, стоял весёлый галдёж, и ко всему ещё непрерывно тарахтел трактор. Сенька Ангел никогда его не глушил — у трактора не было аккумулятора. Аккумулятор раньше был, и даже новый, но бывший председатель колхоза и кладовщик его пропили. Они хотели свалить на Сеньку, мол, он и пропил, только из этого ничего не вышло, потому что Сенька совсем не пьёт, даже кислого вина и пива. Доказать они ничего не доказали, а трактор остался без аккумулятора, и после этого Сеньке каждое утро приходится “прикуривать” от грузовика, заводиться его аккумулятором. “Прикурит” и целый день тарахтит, пока работа не кончится.
Юрка и Славка таскали пустую посуду, а папка — ему тяжести носить нельзя, он больной — стоял в стороне, командовал и давал советы. Все были так заняты, что не сразу заметили, как к воротам подъехала голубая “Волга”…»
Лучше бы она не подъезжала! Если бы не вышел из этой самой «Волги» высокий седой красавец по имени Виталий Сергеевич, не появилась бы вслед за ним такая милая молодая Юлия Ивановна, если б не поставили они на берегу свою оранжевую солнечную палатку, может, ничего бы и не было. Жил бы себе Юрка, как жил, а происходящее вокруг не с чем было бы сравнивать. И дело не в богатстве. Юрка — сын дорожных рабочих, едва сводящих концы с концами, — «он не завистливый — есть, так есть, нет, так нету, и фиг с ним». Да и времена, описанные Дубовым, принципиально другие. Недаром завзятый местный пьяница дядя Роман, поимев от Виталия Сергеевича рублёвку за просто так, не без философского пафоса сообщает дружкам: «Я за что люблю тилигенцию? Она деньги иметь стесняется!» Ну, с этой проблемой мы справились, к тому же, в отличие от Юрки, современные тинэйджеры регулярно смотрят телевизор и прекрасно обучены тому, что с чем сравнивать. Но книжка под названием «Беглец» — о другом. Она совсем о другом, и если хотя бы один из сотни теперешних мальчишек почувствует это, значит у литературы ещё есть надежда не вылететь окончательно по ту сторону горизонта.
Мы так и не узнаем, утонул или нарочно сгинул в волнах разгулявшегося моря столичный «тилигент» Виталий Сергеевич, безнадёжно заплутавший в своих собственных взглядах и поступках. Зато шаг за шагом пройдём вместе с Юркой и по капле выпьем ту самую чашу разочарования в жизни, которую испокон веку подносят своим героям литераторы всех времён и народов. Юрка увидит всё. Как ближние, соседи и родители пресмыкаются перед богатенькими. И как издеваются, когда богатство кончилось, а добрая Юлия Ивановна оказалась всего лишь любовницей. Он увидит, как собственный папка, всегда, как говорится, умевший «держать фасон», попросту ворует последние деньги из шикарной палатки москвичей. Он додумается, наконец, отчего папка регулярно «болеет», и почему мамка называет своих детей несчастными. Вот тогда слово «беглец», применимое к утопленнику дяде Вите только по касательной, достанется Юрке целиком и полностью. А если человек уже бежит из дома, но воровать ещё стесняется — даже хлеб, читать про его жизнь довольно трудно. Страшно. И плакать хочется.
Когда ситуация окончательно заходит в тупик, писатель Николай Дубов вдруг подбрасывает нам кусочек надежды: тот самый шофёр Сенька Ангел, который даже кислого вина не пьёт, находит Юрку и обещает отвезти его к своей сестре, чтобы определить там для нормального жительства. Везёт. Но Юрка — человек практичный. Он хочет заскочить домой, чтоб хоть куртку забрать — впереди зима. Ситуация подходящая: мамка на работе, младшие братишки где-то носятся, отец…
Конечно, так могло случиться где угодно, и в Австралии тоже. Но почему-то именно на последней странице повести «Беглец» безоговорочно понимаешь, что дело происходит в России.
Юрка крадётся в дом, через несколько минут выходит обратно, но — без куртки.
«Он шёл к дороге, и каждый шаг давался с трудом, будто он без роздыха шёл целые сутки или надел, как водолаз на переправе, свинцовые башмаки.
Семён перегнулся со своего сиденья, распахнул дверцу.
— Что, не даёт? — спросил он.
— Он не видит, — сказал Юрка.
— Чего не видит? — не понял Семён.
— Ничего не видит. Совсем. Ну, ослеп он. Понимаешь?
У Семёна приподнялись брови, он тихонько присвистнул.
— Вот это да… — Он помолчал. — Водочка?
Юрка пожал плечами.
— Ну и как ты решаешь?
— Понимаешь, на мамку теперь всё… И пацаны. И он, слепой…
— Раздумал, значит? — Семён, прищурясь, посмотрел на побелевшую от зноя дорогу. — Что ж, видно, правильно… Тогда — привет. На обратном пути заеду.
Он захлопнул дверцу. Стартёр зарычал, машина тронулась с места…
Юрка повернулся и пошёл к дому».
Двадцать лет назад журнал «Детская литература» опубликовал письма читателей, адресованные Николаю Дубову. Ссылаться на такой источник не очень честно, потому что дети, пишущие писателю, обычно всё хвалят. Зато иногда эти самые дети произносят почти афоризмы, мало доступные стеснительным взрослым. Таня С. из Уфы написала так: «Знаете, за что я Вас полюбила? За то, что Вы уважаете детей». А Виктор С. двенадцати лет и вовсе сформулировал то, о чём мы пытались сегодня говорить: «Это очень хорошо, по-моему, когда писатель своими книгами может вызвать человека на раздумья».
Спасибо, Виктор. Теперь Вам за тридцать, и мы очень надеемся, что у Вас есть дети.
