наверх
Комната мальчика из хорошей семьи в провинциальном городке. Франция, 1880-е гг.
30 января 2013

Фрагмент эссе М.Пруста «О чтении» взят из книги: Корабли мысли. — М.: Книга, 1980. — С. 236-239.
Обстановка комнаты, сохранившейся в памяти Марселя Пруста, характерна не только для дома в маленьком французском городке конца 1870-80-х гг., где проводил летние месяцы будущий писатель. Кровать под пологом, множество перин, одеял и подушек, покрытых тюлевой или кружевной накидкой, комод, вязаные дорожки и салфеточки и другие предметы старого быта, — памятны многим и в России, особенно людям старшего поколения. Эта эстетика ушла в прошлое в 1960-е годы, но время от времени напоминает о себе: то модой на лоскутные одеяла, то возвращением старых сундуков и комодов; а уж гардины и шторы, не желающие раздвигаться, знакомы каждому и по сей день. Вообще, самостоятельная жизнь вещей, которую так тонко почувствовал и так бережно описал Пруст, заставляет о многом задуматься…


М.Пруст

О ЧТЕНИИ

(отрывок)


М.Шагал. Интерьер с цветамиТеории Уильяма Морриса, послужившие постоянным руководством для Мейпла и английских декораторов, утверждают, что комната красива только тогда, когда любая полезная вещь, будь то простой гвоздь, не скрыта, а, наоборот, выставлена напоказ.

Над ничем не занавешенной кроватью с медными перекладинами, на голых стенах подобных комнат, обставленных по всем правилам гигиены, — только несколько репродукций шедевров. Если судить мою комнату согласно принципам этой эстетики, то она была вовсе не красива из-за множества вещей, ни для чего не нужных и стыдливо скрывавших — так что пользование ими было чрезвычайно затруднено — те вещи, которые были нужны. Однако именно в вещах, которые находились здесь не для моего удобства, но, казалось, явились ради собственного удовольствия, и состояла для меня красота моей комнаты. Высокий белый полог скрывал от глаз постель, расположенную как бы в глубине святилища: грудой высились одеяла из марселина, стеганые перинки в цветах, вышитые покрывала, наволочки из батиста, днем кровать исчезала под ними, как алтарь под гирляндами и цветами в «месяц девы Марии», — груду эту вечером, чтобы иметь возможность лечь, мне придется осторожно положить на кресло, где все эти вещи согласны провести ночь; возле кровати троица из стакана с синими узорами, такой же сахарницы и графина (всегда пустого со дня моего приезда, по распоряжению тети, которая боялась, что я его «пролью»), нечто вроде орудий культа, почти столь же священных, как драгоценная вода из апельсиновых цветов, поставленная возле них в стеклянном флаконе, — предметы эти, казалось мне, столь же непозволительно осквернить или хотя бы пользоваться ими, как чаши со святым причастием, но я подолгу их рассматривал, прежде чем раздеться, боясь опрокинуть их неловким движением; ажурные звездочки, вывязанные крючком, покрывали спинку кресел плащом из белых роз, не лишенных, должно быть, шипов, поскольку каждый раз, кончив читать и желая подняться, я обнаруживал, что зацепился за них; стеклянный колпак ограждал от пошлых прикосновений часы, которые болтали в интимном кругу с раковинами, прибывшими издалека, и со старым сентиментальным цветком, — колпак был такой тяжелый, что, когда часы останавливались, никто, кроме часовщика, не решался неосторожно поднять его, чтобы их завести; белая скатерть из гипюра наброшена была точно алтарный покров на комод, украшенный двумя вазами, изображением Спасителя и освященной веточкой букса, и делала его похожим на аналой (впечатление усиливала скамеечка для коленопреклонений, которую ежедневно приставляли к нему, прибрав комнату), причем бахрома скатерти, постоянно застревавшая в щели ящиков, мешала им выдвигаться, так что я никогда не мог достать носовой платок, не опрокинув разом изображение Спасителя, священные вазы, освященный букс и не споткнувшись о скамеечку; наконец, три слоя занавесок — маленькие тюлевые, большие из муслина и еще большие из канифаса — всегда сияли белизной, точно боярышник в цвету, освещенный солнцем, но по правде сказать, изрядно досаждали мне, потому что были очень неудобны, упорно отказывались скользить по деревянным кронштейнам, вечно цеплялись одна за другую и все вместе за окно, как только я хотел открыть или закрыть его, причем вторая, если мне удавалось высвободить первую, спешила занять ее место в щелях между рамами, совершенно закупоривая их, как закупорил бы куст настоящего боярышника или гнезда ласточек, если бы им вздумалось там обосноваться, и потому с этой операцией, с виду такой простой, — открыть или закрыть оконную раму, — я никогда не справлялся без помощи кого-то из домашних;В.В.Лебедев. Бумажные цветы и раковина все эти вещи, которые не только не могли отвечать ни одной из моих потребностей, но даже несколько мешали их удовлетворить, вещи, которые явно были помещены сюда вовсе не потому, что когда-то кому-то понадобились, населяли мою комнату мыслями, в некотором роде личными, и как бы высказывали всем своим видом довольство тем, что решили жить в ней и что им здесь нравится, как это часто бывает с деревьями на поляне или с цветами, окаймляющими дороги или вьющимися по старым стенам. Они наполняли ее молчаливой и разнообразной жизнью, тайной, в которой моя собственная личность терялась и попадала под власть чар.

Они превращали комнату в некую часовню, где солнце, проникая сквозь маленькие красные квадратные стекла, вставленные дядей в верхнюю часть окон, бросало на стены, окрасив в розовый цвет боярышник занавесей, отсветы, столь же странные, как если бы эта маленькая часовня была частью более обширного нефа с витражами; где звон колоколов отдавался так звучно благодаря близости нашего дома к церкви, с которой к тому же в большие праздники связывали нас алтари крестного хода, и я мог вообразить, будто они звонят под нашей крышей, прямо над окном, из которого я часто приветствовал кюре, держащего требник в руке, мою тетю, возвращавшуюся от вечерни, или мальчика из хора, приносившего нам просфору. Что до броуновской фотографии «Весны» Боттичелли или муляжа «Незнакомки» из музея Лилля, которые на стенах и каминах комнат Мейпла служат данью Уильяма Морриса бесполезной красоте, я должен признаться, что их заменяла в моей комнате гравюра, изображающая принца Евгения, грозного и прекрасного в своем доломане, — его я с изумлением увидел однажды ночью, под страшный грохот локомотивов и шум града, на двери вокзального буфета, где он — все такой же грозный и прекрасный — служил рекламой особому сорту печенья. Я подозреваю сейчас моего дедушку в том, что он некогда получил его как премию, щедрый дар какого-нибудь фабриканта, и затем водворил навсегда в мою комнату. Но тогда я не думал о его происхождении, которое казалось мне историческим и таинственным, я не представлял себе, что могло существовать несколько экземпляров того, кого я рассматривал как личность, как постоянного обитателя комнаты, которую я разделял с ним и где я каждый год заставал его неизменным. Я уже очень давно не видел его и подозреваю, что никогда не увижу вновь. Но если бы мне так повезло, думаю, он мог бы сказать мне много больше, чем «Весна» Боттичелли. Я предоставляю людям со вкусом украшать свои жилища репродукциями шедевров, которыми они восхищаются, и освобождать свою память от заботы сохранить драгоценный образ, доверив его раме из резного дерева. Я предоставляю людям со вкусом превращать комнату в зеркало собственного вкуса и заполнять ее только вещами, которые он может одобрить. Что до меня, то я чувствую, что живу и мыслю только в комнате, где все — создание и голос жизней, глубоко отличных от моей, вкуса, противоположного моему, где я не нахожу ничего из моих сознательных мыслей, где мое воображение возбуждается, чувствуя себя погруженным в «не-я».

Г.М.Шегаль. Натюрморт с бегонией

ПРИМЕЧАНИЯ

Теории Уильяма Морриса — М.Пруст имеет в виду идеи английского художника, писателя, общественного деятеля, призывавшего к созданию гармоничных зданий, архитектура которых сочеталась бы с пейзажем, а интерьер домов был бы одновременно красив, прост и разумно функционален, а не перегружен случайными предметами, чаще всего промышленного производства. Влюбленный в ручной труд, Моррис сам делал мебель, гобелены, обои, мечтая о возврате к тем временам, когда каждая вещь была произведением искусства, и ее поверхность и фактуру можно было видеть и осязать. Идеи У.Морриса оказали большое влияние на декоративно-прикладное искусство, архитектуру и дизайн конца XIX-XX вв.

Одеяла из марселина — двойная ткань из шелковых и бумажных нитей.

Канифас — плотная хлопчатобумажная ткань.

Принц Евгений — скорее всего, автор имеет в виду Евгения Богарне, пасынка Наполеона I, принимавшего участие во всех знаменитых походах и битвах своего приемного отца. После воцарения император сделал Евгения принцем Французской империи, а впоследствии — вице-королем Италии. Принц Евгений, пройдя путь от адъютанта до генерала, проявил себя как талантливый и смелый военачальник.

Доломан — венгерский короткий кафтан, ставший частью гусарской форменной одежды.

Маргарита Переслегина