наверх
Детство и старость на берегах Сены
19 сентября 2005

Действие романа «Преступление Сильвестра Бонара» происходит в Париже 1860-1880-х гг. Его герой — старый книжник, одержимый благородной страстью к старинным рукописям, очень близок самому автору. Под каждым словом этого объяснения в любви родному городу мог бы подписаться и сам Анатоль Франс — сын букиниста, парижанин, ставший одним из самых знаменитых писателей Франции и Европы.

Первая часть «Книги моего друга» посвящена детству и ранней юности Пьера Нозьера (в которых очень много от детских впечатлений самого Анатоля Франса). В «Книге моего друга» есть и вторая часть — «Книга Сюзанны»(о маленькой дочери Пьера). Отрывок, напоминающий о Париже второй половины XIX века, взят из книги: Франс А. Избранное. — М.: Моск. рабочий, 1958. — С. 266-268.

 

Мы увидели Париж восхищенными глазами провинциалов и иностранцев разных времен и стран. Любят ли его так же сильно парижане, расскажут старый ученый и маленький мальчик из двух книг Анатоля Франса.

А.Франс

ПРЕСТУПЛЕНИЕ СИЛЬВЕСТРА БОНАРА

Роман
(отрывок)


Париж. На Сене. Рис. А.Кравченко, 1926 г.В такие нежно-серые утра, окутывающие все предметы какой-то бесконечной прелестью, я люблю смотреть из своего окна на Сену и ее набережные. Я видал лазурное небо, в светозарной ясности раскинувшееся над Неаполитанским заливом. Но наше небо, небо Парижа, — более оживлено, благожелательно и одухотворено: как человеческий взгляд, оно то улыбается, то угрожает, то ласкает, то становится грустным, то веселым, Сейчас оно льет мягкий свет и на людей и на животных, свершающих в Париже свой каждодневный трудовой урок. Вдали, на противоположном берегу, грузчики у пристани Святого Николая выгружают бычьи рога, а подносчики, выстроясь в ряд на сходнях, непринужденно перебрасывают с рук на руки сахарные головы до трюма парохода. На северной набережной извозчичьи лошади вытянулись линией в тени платанов и, уткнувшись мордами в торбочки, спокойно жуют овес, пока их краснолицые кучера пропускают стаканчик у стойки виноторговца, высматривая утреннего седока.

Букинисты выносят свои ящики на парапет. Эти славные торговцы духовной пищей, все время живущие на воле, в развевающихся по ветру блузах, так хорошо обработаны воздухом, дождями, заморозками, туманами, снегами и палящим солнцем, что стали похожи на старинные соборные статуи. Все они — мои друзья, и, проходя мимо их ящиков, я не премину вытащить оттуда книжку, какой у меня не было, хоть я и не подозревал, что ее мне не хватает.

Париж. Букинисты. Цветная гравюра на дереве А.Кравченко, 1926 г.…Легкий ветерок метет вместе с уличной пылью крылатые семена платанов и былинки сена, избежавшие лошадиного рта. Эта пыль — пустяк, конечно, но, видя, как она клубится, я вспоминаю, что в детстве смотрел на вихри такой же пыли, — и душа старого парижанина взволнована. Все то, что открывается передо мной из моего окна: слева — горизонт, доходящий до холмов Шайо, благодаря чему я вижу Триумфальную арку словно каменную глыбу, и Сену — реку славы, и ее мосты, и липы на террасе Тюильри, и расчеканенный, как драгоценность, Лувр эпохи Ренессанса, а справа, к Новому мосту… — древний и глубокочтимый Париж с его шпилями, башнями, — все это моя жизнь, это я сам; и я был бы ничем без всех этих вещей, что отражаются во мне тысячью оттенков моей мысли, животворят меня и вдохновляют. Вот почему я люблю Париж любовью безграничной.


ПРИМЕЧАНИЯ

Триумфальная арка — (1806-1836) — возведена в честь победы наполеоновской армии под Аустерлицем. Украшенная барельефами в античном стиле, Триумфальная арка является символом Парижа времен Империи.



А.Франс

КНИГА МОЕГО ДРУГА
(КНИГА ПЬЕРА)
 
(отрывок) 

VI. Тевтобош

П.Боннар. Утро в ПарижеМне кажется, нельзя быть совсем заурядным человеком, если ты вырос на набережных Парижа, против Лувра и Тюильри, близ дворца Мазарини, на берегу славной Сены, струящей свои воды меж башен, башенок и шпилей старого Парижа. Там, от улицы Генего до улицы Бак, букинисты, антиквары и торговцы эстампами щедро выставляют напоказ прекраснейшие произведения искусства, редчайшие свидетельства былого. В каждом ящике под стеклом столько причудливого изящества и забавной чепухи, столько соблазна для глаз и ума! Прохожий, умеющий смотреть, обязательно вынесет отсюда для себя какую-нибудь мысль и подобно птице улетит с соломинкой для гнезда.

Кроме книг, тут есть и деревья, и тут проходят женщины — значит, это самое прекрасное место в мире.

В пору моего детства этот рынок редкостей был гораздо богаче, чем теперь, старинной мебелью, старинными гравюрами, старыми картинами, …китайскими вазами, эмалью, муравленой посудой, золотым позументом, парчой, гобеленами, старыми книгами с заставками и первыми изданиями в сафьяновых переплетах. Все эти прелести предлагались тонким ценителям и ученым знатокам, у которых в те времена их еще не оспаривали биржевые маклеры и актрисы. Мы с Фонтанэ сроднились с этими вещами еще тогда, когда ходили в белых вышитых воротниках, в коротких штанишках и с голыми икрами.

Фонтанэ жил на углу улицы Бонапарта, где у его отца-адвоката была контора. Квартира моих родителей соприкасалась с флигелем особняка Шимэ. Мы с Фонтанэ были соседями и друзьями. По праздникам, взяв серсо и мячики, мы отправлялись играть в Тюильри и, проходя по насыщенной ученостью набережной Вольтера, бродили, как два старых любителя, от одного книжного ларя к другому, заглядывали в окна антикваров и составляли себе своеобразное представление обо всех этих странных вещах, уцелевших от прошлого, от далекого, таинственного прошлого.

Да, да! Мы бродили, разглядывали старинные книги, рассматривали картинки.

Нас это очень занимало. Но у Фонтанэ, должен сказать, не было того благоговения к старине, какое питал к ней я. Он смеялся над старинными блюдами с выщербленными краями и над епископами с отбитыми носами. …Я отличался от Фонтанэ еще одной чертой: то, чего я не понимал, вызывало во мне восхищение. Я обожал книги за семью печатями, а в ту пору все или почти все было для меня такой книгой за семью печатями. Фонтанэ, наоборот, любил рассматривать только те вещи, польза которых была для него ясна. Он говорил: «Вот видишь, здесь шарнир — это открывается. Тут винтик — это можно разобрать». У Фонтанэ был практический ум. …Лавка торговца оружием интересовала нас обоих. Когда мы наблюдали, как господин Пти-Претр, в зеленом саржевом фартуке, ходит среди копий, лат круглых и четырехугольных щитов, как он, прихрамывая, словно Вулкан, идет в конец мастерской за старинным мечом, как кладет его на верстак, зажимает в железные тиски, чтобы отполировать лезвие или починить рукоятку, мы были уверены, что присутствуем при священнодействии, а господин Пти-Претр казался нам исполином. Онемев от восторга, мы не отходили от витрины. Черные глаза Фонтанэ сверкали, и умное смуглое личико оживлялось.

Вечером, вспоминая виденное, мы приходили в волнение, и тысяча восторженных планов зарождалась у нас в голове. Как-то Фонтанэ сказал мне:
— А что, если сделать из картона и серебряной бумаги от шоколада латы, такие, как в лавке у господина Пти-Претра!
А.Руссо. У памятника Шопену в Люксембургском садуИдея была превосходна. Но нам не удалось ее осуществить. Я соорудил шлем, а Фонтанэ принял его за шапку чародея.

Тогда я сказал:
— А что, если нам устроить музей?

Блестящая мысль! Но для начала мы могли выставить в качестве экспонатов лишь с полсотни мраморных шариков да дюжину кубарей.
И вдруг Фонт

Фонтанэ осенило в третий раз. Он воскликнул:
— Напишем «Историю Франции», со всеми подробностями, в пятидесяти томах.

Это предложение привело меня в восторг, от радости я взвизгнул и захлопал в ладоши. Мы порешили, что завтра с утра приступим к делу…


ПРИМЕЧАНИЯ

Эстамп — отпечаток с гравюры.

Серсо — популярная в прошлом игра, при которой двое играющих, стоя на расстоянии друг против друга, перебрасывают обруч и ловят его специальной палочкой.

Тюильри — в саду Тюильри вот уже более двухсот лет любят гулять взрослые и дети, а мальчишки пускают кораблики с разноцветными парусами в чашах фонтанов.

Вулкан — у древних римлян — бог огня и кузнечного ремесла; его изображали хромым и безобразным.

Маргарита Переслегина