наверх
Картины допожарной Москвы, 1811-1812 гг.
16 декабря 2006

В очерке или этюде «Прогулка по Москве» К.Н.Батюшкову удалось создать единственный в своем роде образ города накануне великих событий, о которых он еще не подозревает; безмятежный образ патриархальной допожарной Москвы. Впервые «Прогулка по Москве» была напечатана в «Русском архиве», в 1869 году, уже после смерти поэта.
Очерк с небольшими сокращениями взят из книги: Батюшков К.Н. Сочинения. — М.: Гослитиздат, 1955. — С. 307-317.
Более позднее издание: Батюшков К.Н. Прогулка по Москве // Батюшков К.Н. Избранная проза. — М.: Сов. Россия, 1987. — С. 47-61.

 

К.Н.Батюшков

ПРОГУЛКА ПО МОСКВЕ


Ф.Я.Алексеев. Вид Кремля из-за Каменного моста. 1800-е гг.Ты желаешь от меня описания Москвы, любезнейший друг, — вещи совершенно невозможной (для меня, разумеется) по двум весьма важным причинам. Первое — потому, что я не в силах удовлетворить твоему любопытству за неимением достаточных сведений исторических и проч. и проч., которые необходимо нужны, ибо здесь на всяком шагу мы встречаем памятники веков протекших, но сии памятники безмолвны для невежды, а я притворяться ученым не умею.

Вторая причина — леность, причина весьма важная! Итак, мимоходом, странствуя из дома в дом, с гулянья на гулянье, с ужина на ужин, я напишу несколько замечаний о городе и о нравах жителей, не соблюдая ни связи, ни порядку, и ты прочтешь оные с удовольствием: они напомнят тебе о добром приятеле,

Который посреди рассеяний столицы
Тихонько замечал характеры и лицы
Забавных москвичей;
Который год зевал на балах богачей,
Зевал в концерте и в собранье,
Зевал на скачке, на гулянье,
Везде равно зевал,
Но дружбы и тебя нигде не забывал.

Теперь, на досуге, не хочешь ли со мною прогуляться в Кремль? Дорогою я невольно восклицать буду на каждом шагу: это исполинский город, построенный великанами: башня на башне, стена на стене, дворец возле дворца! Странное смешение древнего и новейшего зодчества, нищеты и богатства, нравов европейских с нравами и обычаями восточными! Дивное, непостижимое слияние суетности, тщеславия и истинной славы и великолепия, невежества и просвещения, людскости и варварства. Не удивляйся, мой друг: Москва есть вывеска или живая картина нашего отечества. Посмотри: здесь, против зубчатых башен древнего Китай-города, стоит прелестный дом самой новейшей итальянской архитектуры; в этот монастырь, построенный при царе Алексее Михайловиче, входит какой-то человек в длинном кафтане, с окладистой бородою, а там к булевару кто-то пробирается в модном фраке; и я, видя отпечатки древних и новых времен, воспоминая прошедшее, Ф.Я.Алексеев, ученики. Никольские ворота Китай-города. 1800-е гг.сравнивая оное с настоящим, тихонько говорю про себя: «Петр Великий много сделал и ничего не кончил».

Войдем теперь в Кремль. Направо, налево мы увидим величественные здания с блестящими куполами, с высокими башнями, и все это обнесено твердою стеною. Здесь все дышит древностию; все напоминает о царях, о патриархах, о важных происшествиях; здесь каждое место ознаменовано памятью веков протекших. Здесь все противное тому, что мы видим на Кузнецком мосту, на Тверской, на булеваре и проч. Там книжные французские лавки, модные магазины, в которых уродливые вывески заслоняют целые домы, часовые мастера, погреба, и, словом, все снаряды моды и роскоши. В Кремле все тихо, все имеет какой-то важный и спокойный вид; на Кузнецком мосту все в движении:

Корнеты, чепчики, мужья и сундуки.

А здесь одни монахи, богомольцы, должностные люди и несколько часовых. Хочешь ли видеть единственную картину? Когда вечернее солнце во всем великолепии склоняется за Воробьевы горы, то войди в Кремль и сядь на высокую деревянную лестницу. Вся панорама Москвы за рекою! Направо Каменный мост, на котором беспрестанно волнуются толпы проходящих; далее — Голицынская больница, прекрасное здание, дома гр. Орловой с тенистыми садами и, наконец, Васильевский огромный замок, примыкающий к Воробьевым горам, которые величественно довершают сию картину, — чудесное смешение зелени с домами, цветущих садов с высокими замками древних бояр; чудесная противуположность видов городских с сельскими видами. Одним словом, здесь представляется взорам картина, достойная величайшей в мире столицы, построенной величайшим народом на приятнейшем месте. Тот, кто, стоя в Кремле и холодными глазами смотрев на исполинские башни, на древние монастыри, на величественное Замоскворечье, не гордился своим отечеством и не благословлял России, для того (и я скажу это смело) чуждо все великое, ибо он был жалостно ограблен природою при самом его рождении…

Ф.Я.Алексеев. Спасские ворота (Вид в Кремле у Спасских ворот на Архиерейский дом и церковь Николы Гостунского). 1800-е гг.Но солнце медленно сокрывается за рощами. Взглянем еще на Кремль, которого золотые куполы и шпицы колоколен ярко отражают блистание зари вечерней. Шум городской замирает вместе с замирающим днем. Кругом нас все тихо; изредка пройдет человек. Здесь нищий отдыхает на красном крыльце, положив голову на котомку; он отдыхает беспечно у подножия палат царских, не зная даже, кому они некогда принадлежали. Теперь встает и медленно входит в монастырь, где раздается мрачное пение иноков и где целыми рядами стоят гробы великих князей и царей русских (некогда обитавших в ближних палатах). Печальный образ славы человеческой… Но мы не станем делать восклицаний вместе с модными писателями, которые проводят целые ночи на гробах и бедное человечество пугают привидениями, духами, страшным судом, а более всего своим слогом; мы не предадимся мрачным рассуждениям о бренности вещей, которые позволено делать всякому в нынешнем веке меланхолии, а пойдем потихоньку на Кузнецкий мост, где все в движении, все спешит, а куда? — посмотрим.

Эта большая дедовская карета, запряженная шестью чалыми тощими клячами, остановилась у дверей модной лавки. Вот из нее вылезает пожилая женщина в большом чепце, мадам, конечно француженка, и три молодые девушки. Они входят в лавку — и мы за ними. «Дайте нам головных уборов, покажите нам эти шляпки, да по христианской совести, госпожа мадам!» И торговка, окинув взорами своих гостей, узнает, что они из степи, продает им лежалую старину вдвое, втрое дороже обыкновенного. Старушка сердится и покупает.

…Теперь мы видим перед собою иностранные книжные лавки. Их множество, и ни одной нельзя назвать богатою в сравнении с петербургскими… Но мы, разговаривая, пришли в город. Какое стечение народа, какое разнообразие! Это совершенный базар восточный! Здесь мы видим грека, татарина, турка в чалме и в туфлях; там сухого француза в башмаках, искусно перескакивающего с камня на камень, тут важного персианина, там ямщика, который бранится с торговкою, здесь бедного селянина, который устремил оба глаза на великолепный цуг, между тем как его товарищ рассматривает народные картины и любуется их замысловатыми надписями. Вот и целый ряд русских книжных лавок; иные весьма бедны. Кто не бывал в Москве, тот не знает, что можно торговать книгами точно так, как рыбой, мехами, овощами и проч., без всяких сведений о словесности; тот не знает, что здесь есть фабрика переводов, фабрика романов и что книжные торгаши покупают ученый товар, то есть переводы и сочинения, на вес, приговаривая бедным авторам: не качество, а количество, не слог, а количество листов! Я боюсь заглянуть в лавку, ибо, к стыду нашему, думаю, что ни у одного народа нет и никогда не бывало столь безобразной словесности. К счастию, многие книги здесь, в Москве, родятся и здесь умирают или по крайней мере на ближайших ярмонках. Теперь мы выходим на Тверской булевар, который составляет часть обширного вала. Вот жалкое гульбище для обширного и многолюдного города, какова Москва; но стечение народа, прекрасные утра апрельские и тихие вечера майские привлекают сюда толпы праздных жителей. Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица, и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской булевар. Какие странные наряды, какие лица! Здесь вы видите приезжего из Молдавии офицера, внука этой ветхой красавицы, наследника этого подагрика, которые не могут налюбоваться его пестрым мундиром и невинными шалостями; тут вы видите провинциального щеголя, который приехал перенимать моды… Ф.Я.Алексеев. Соборная площадь в Московском Кремле (фрагмент). 1800-е гг.Здесь красавица ведет за собою толпу обожателей, там старая генеральша болтает со своею соседкою, а возле их откупщик, тяжелый и задумчивый, который твердо уверен в том, что бог создал одну половину рода человеческого для винокурения, а другую для пьянства, идет медленными шагами с прекрасною женою и с карлом. Университетский профессор в епанче… пробирается домой или на пыльную кафедру. Шалун напевает водевили и травит прохожих своим пуделем, между тем как записной стихотворец читает эпиграмму и ожидает похвалы или приглашения на обед. Вот гулянье, которое я посещал всякий день, и почти всегда с новым удовольствием. Совершенная свобода ходить взад и вперед с кем случится, великое стечение людей знакомых и незнакомых имели всегда особенную прелесть для ленивцев, для праздных и для тех, которые любят замечать физиономии. А я из числа первых и последних. Прибавлю к этому: на гулянье приезжают одни, чтоб отдыхать от забот, другие — ходить и дышать свежим воздухом; женщины приезжают собирать похвалы, мужчины — удивляться, и лицы всех почти спокойны. Здесь страсти засыпают, люди становятся людьми; одно самолюбие не дремлет, оно всегда на часах; но и оно имеет здесь привлекательный вид, и оно заставляет улыбнуться старого игрока гораздо приветливее, нежели за карточным столом. Наконец, на гулянье все кажутся счастливыми, и это меня радует как ребенка, ибо я никогда не любил скучных и заботливых лиц.

Теперь мы опять вышли на улицу. Взгляни направо, потом налево и делай сам замечания, ибо увидишь вдруг всю Москву со всеми ее противуположностями.
Вот большая карета, которую насилу тянет четверня: в ней чудотворный образ, перед ним монах с большою свечой. Вот старинная Москва и остаток древнего обряда прародителей!

Посторонись! Этот ландо нас задавит: в нем сидит щеголь и красавица; лошади, лакей, кучера — все в последнем вкусе. Вот и новая Москва, новейшие обычаи!..

Ф.Я.Алексеев. Вид на Воскресенские и Никольские ворота и Неглинный мост от Тверской улицы в Москве (фрагмент). 1811 г.Я думаю, что ни один город не имеет ниже малейшего сходства с Москвой. Она являет редкие противуположности в строениях и нравах жителей. Здесь роскошь и нищета, изобилие и крайняя бедность, набожность и неверие, постоянство дедовских времен и ветреность неимоверная, как враждебные стихии, в вечном несогласии и составляют сие чудное, безобразное, исполинское целое, которое мы знаем под общим именем: Москва. Но праздность есть нечто общее, исключительно принадлежащее сему городу; она более всего приметна в каком-то беспокойном любопытстве жителей, которые беспрестанно ищут нового рассеяния. В Москве отдыхают, в других городах трудятся менее или более и потому-то в Москве знают скуку со всеми ее мучениями. Здесь хвалятся гостеприимством, но — между нами — что значит это слово? Часто — любопытство. В других городах вас узнают с хорошей стороны и приглашают навсегда, в Москве сперва пригласят, а после узнают. Музыка прошлой зимы вскружила всем головы; вся Москва пела: я думаю, от скуки. Ныне вся Москва танцует — от скуки. Здесь все влюблены или стараются влюбляться: я бьюсь об заклад, что это делается от скуки. Молодые женщины играют на театре, а старухи ездят по монастырям — от скуки, и это всякому известно. Карусель, который стоил столько издержек, родился от скуки. Одним словом, здесь скуку можно назвать великою пружиною: она поясняет много странных обстоятельств. Для жителей московских необходимо нужны новые гулянья, новые праздники, новые лица…

Москва есть большой провинциальный город, единственный, несравненный: ибо что значит имя столицы без двора? Москва идет сама собою к образованию, ибо на нее почти никакие обстоятельства влияния не имеют. Здесь всякий может дурачиться, как хочет, жить и умереть чудаком. Самый Лондон беднее Москвы по части нравственных карикатур. Какое обширное поле для комических авторов, и как они мало чувствуют цену собственной неистощимой руды. Надобно еще заметить, что здесь семейственная жизнь, которую можно назвать хранительницею нравов, придает какое-то добродушие и откровенность всем поступкам. Это заметил мне англичанин-путешественник, который называл Москву прелестнейшим городом в мире и прощался с ней со слезами.

Ф.Я.Алексеев. Вид Тверской улицы. 1810 г.Но время летит, и почти час обеда приходит. Мы опоздали зайти в этот дом, которого наружность вовсе не привлекательна. Здесь большой двор, заваленный сором и дровами; позади огород с простыми овощами, а под домом большой подъезд с перилами, как водилось у наших дедов. Войдя в дом, мы могли бы увидеть в прихожей слуг, оборванных, грубых и пьяных, которые с утра до ночи играют в карты. Комнаты без обоев, стулья без подушек, на одной стене большие портреты в рост царей русских, а напротив — Юдифь, держащая окровавленную голову Олоферна над большим серебряным блюдом, и обнаженная Клеопатра с большой змиею — чудесные произведения домашнего маляра. Сквозь окны мы можем видеть накрытый стол, на котором стоят щи, каша в горшках, грибы и бутылки с квасом. Хозяин в тулупе, хозяйка в салопе; по правую сторону приходской поп, приходской учитель и шут, а по левую — толпа детей, старуха-колдунья, мадам и гувернер из немцев. О! это дом старого москвича, богомольного князя, который помнит страх божий и воеводство. Пойдем далее. Вот маленький деревянный дом с палисадником, с чистым двором, обсаженным сиренями, акациями и цветами. У дверей нас встречает учтивый слуга не в богатой ливрее, но в простом опрятном фраке. Мы спрашиваем хозяина: войдите! Комнаты чисты, стены расписаны искусной кистию, а под ногами богатые ковры и пол лакированный. Зеркала, светильники, кресла, диваны — все прелестно и кажется отделано самим богом вкуса. Здесь и общество совершенно противно тому, которое мы видели в соседнем доме. Здесь обитает приветливость, пристойность и людскость. Хозяйка зовет нас к столу: мы сядем, где хотим, без принуждения, и, может быть, развеселенный старым вином, я скажу, только не вслух:

Налейте мне еще шампанского стакан,
Я сердцем славянин — желудком галломан!

Вот ударило шесть часов: мы можем идти в театр. Я скажу тебе, что я видел в Петербурге дурных актеров, слышал на сцене нестройные крики, провинциальное наречие, видел кривляния, подлые жесты и самые дурные навыки, видел, что актер не умел и не хотел понимать своей роли, читал в глазах его самое глубокое невежество; одним словом, я видел русскую комедию, видел русскую трагедию и оперу; видел и сказал: «Может ли что быть хуже этого?» Теперь, побывав в Московском театре, могу смело отвечать самому себе: «Может! — и есть хуже!» Здесь опера не хороша, комедия еще хуже, а трагедия и еще хуже комедии. Но французские актеры не лучше русских. Я видел Тезея, которому мне хотелось сказать: «Братец, вычисти мне сапоги!»

О.Кадоль. Тверской бульвар. 1825 г.…Занавес поднимается. Ты можешь поверить мои замечания или лучше, не дождавшись конца французской трагедии, воспользоваться прекрасным майским вечером на Пресне.

Пруды украшают город и делают прелестное гулянье. Там сбираются те, которые не имеют подмосковных, и гуляют до ночи. Посмотри, как эти мосты и решетки красивы. Жаль, что берега, украшенные столь миловидными домами и зеленым лугом, не довольно широки. Большое стечение экипажей со всех концов обширного города, певчие и роговая музыка делают сие гульбище одним из приятнейших. Здесь те же люди, что на булеваре, но с большею свободою. Какое множество прелестных женщин! Москву поистине можно назвать Цитерою… Но вот идет красавица: ее все знают под сим названием, теперь она первая по городу. За ней толпа — а муж, спокойно зевая позади, говорит о Турецкой войне и о травле медведей. Супруга его уронила перчатку, и молодой человек ее поднял. Жаль, что этого не видал старый болтун N…, отставной полковник, который промышляет новостями. Посторонитесь! Посторонитесь! Дайте дорогу куме-болтунье-спорщице, пожилой бригадирше, жарко нарумяненной, набеленной и закутанной в черную мантилью. Посторонитесь, вы, господа, и вы, молодые девушки! Она ваш Аргус неусыпный, ваша совесть, все знает, все замечает и завтра же поедет рассказывать по монастырям, что такая-то наступила на ногу такому-то, что этот побледнел, говоря с той, а та накануне поссорилась с мужем, потому что сегодня, разговаривая с его братом, разгорелась как роза. Какой это чудак, закутанный в шубу, в бархатных сапогах и в собольей шапке? За ним идет слуга с термометром.

О, это человек, который более полувека как все простужается! Заметим этих щеголей; они так заняты собою! Один, в цветном платочке, с букетом цветов, с лорнетом, так нежно улыбается, и в улыбке его виден след труда. Другой молчит, завсегда молчит: он умеет одеваться, ерошить волосы, а говорить не мастер…

Куда спешит этот пожилой толстяк? Он задыхается от жиру, и пот с него катится ручьями. Он спешит в Английский клуб пробовать нового повара и заморский портер. А этот гусар о чем призадумался, опершись на свою саблю? О, причина важная! Вчера он был один во всей Москве, — теперь явился другой гусар, во сто раз милее и любезнее: по крайней мере так говорят в доме княгини N…, которая по произволению раздает ум и любезность — и его, бедного, забыла! Но кто это болтает палкою в пруде с большим успехом, ибо на него посмотрели две мимоидущие старухи, две столетние парки. О! не мешайте ему. Это тот важный, глубокомысленный человек, который мутил в делах государственных и теперь пузырит воду. Вот два чудака: один из них бранит погоду — а время очень хорошо; другой бранит людей — а люди все те же; и оба бранят правительство, которое в них нужды не имеет и, что всего досаднее, не заботится о их речах…

Но кто этот пожилой человек, высокий и бледный… О.Ф.Леметр с оригинала О.Кадоля. Пресненские пруды. 1825 г.Старый щеголь, великий мастер делать визиты, который на погребениях и на свадьбах является как тень, как памятник времен екатерининских; он человек праздный, говорун скучный, ибо лгать не умеет за недостатком воображения, а молчать не может за недостатком мысленной силы.

Это гульбище имеет великое сходство с Полями Елисейскими. Здесь мы видим тени великих людей, которые, отыграв важные роли в свете, запросто прогуливаются в Москве. Многие из них пережили свою славу…
Но заря потухает. Все разъехались. Прости до будущей прогулки!

1811-1812

ПРИМЕЧАНИЯ

Кремль — ансамбль Московского Кремля, сложившийся в XV-XVII вв., во времена юности Батюшкова (начало XIX в.), уже менял свой облик. Многие древние здания (например, Запасный дворец Бориса Годунова и др.) были снесены. Но еще сохраняется старый Царский дворец; сияют купола Успенского собора; Архангельский собор, описанный, но не названный поэтом, все так же хранит гробницы великих князей и царей русских; высится колокольня Ивана Великого, мощные стены и башни стоят незыблемо. Казалось, ничто не может нарушить мир и покой бывшей столицы, в котором чувствуется все же оттенок заброшенности и сожаления о былом величии.

Людскость — здесь: «культура»; далее в тексте автор использует «людскость» в значении — «светскость». Русский литературный язык еще находился в процессе становления, и Батюшков вслед за Карамзиным немало сделал для его развития, но это слово в языке не удержалось.

Зубчатые башни древнего Китай-города — старинный Большой посад, где вначале селились торговые люди и ремесленники, а потом бояре и дворяне, вытеснили с территории Кремля; и в 1535-1538 гг. по приказу Елены Глинской, матери Ивана Грозного, он был обнесен крепостной стеной с двенадцатью башнями и стал называться Китай-городом. Название чаще всего толкуют как «средняя крепость» («китай» или «катай» по-монгольски — средний). Некогда крепкие стены и башни постепенно разрушались, страдая от набегов крымских ханов, осад, частых пожаров, перестроек разных времен. От них сохранились только фрагменты (в Китайгородском и Театральном проездах).

Каменный мост — Большой Каменный мост через Москву-реку, построенный в 1682-1692 гг., долго считался чудом техники.

Голицынская больница — творение великого зодчего Матвея Федоровича Казакова, созданное на рубеже XVIII-XIX вв. на средства князя Дмитрия Голицына и его брата, вице-канцлера Александра Голицына. Братья пожертвовали больнице не только огромные суммы денег на содержание, но и свои художественные коллекции, выстроив для того картинную галерею. (К сожалению, картины позже были проданы с аукциона.) Ныне всем москвичам известен великолепный ансамбль зданий Первой городской больницы недалеко от Калужской площади.

Васильевский огромный замок — вероятно, Батюшков имеет в виду большой дом князя Н.Б.Юсупова в селе Васильевском, окруженный парком, построенный в конце XVIII — начале XIX вв.

Старая вестовщица — сплетница.

…с прекрасной женою и с карлом — то есть с карликом. Шуты, карлики и карлицы в начале XIX в. еще жили в семьях богатых дворян, увеселяя своих хозяев, как в средние века.

Шалун напевает водевили — водевилями тогда именовались веселые игривые песенки.

Ландо — легкий открытый экипаж.

Юдифь, держащая… голову Олоферна, Клеопатра с большой змиею — Юдифь, убившая ассирийского военачальника Олоферна, чтобы спасти свой народ, и египетская царица Клеопатра, покончившая жизнь при помощи ядовитой змейки, — излюбленные сюжеты картин великих живописцев (например, Джорджоне) и разного рода «маляров».

Тезей — герой трагедии Ж.Расина «Федра» царь Тезей.

Пруды — на реке Пресне в конце XVIII в. было три пруда, принадлежавших разным владельцам. В 1806 году П.С.Валуев скупил эти земли и устроил на прудах водопады, а на берегах аллеи, цветники, беседки; два раза в неделю играла музыка. Москвичи любили Пресненское гулянье и посещали его охотно еще в середине XIX в. Самый северный из прудов сохранился на территории Зоопарка и в наши дни.

Аргус — стоглазый Аргус сторожил золотые яблоки Гесперид в мифологии древних греков.

Английский клуб основали в Петербурге и в Москве англичане в 1770 году для русских англоманов. Особой известностью пользовался московский Английский клуб. В нем собирались дворяне, как правило, люди высшего круга, чтобы поговорить о политике, о новостях (которые здесь можно было узнать скорее, чем где бы то ни было), перелистать свежие газеты и журналы, выкурить сигару, сыграть партию на бильярде или в карты и отобедать самым изысканным образом. Женщины в клуб не допускались. Грибоедов в «Горе от ума» посмеялся над «клобом Аглицким» («Шумим, братец, шумим!», — говорит Репетилов). И тем не менее, членами Английского клуба в разные времена были П.Я.Чаадаев, А.С.Пушкин, Л.Н.Толстой и другие замечательные люди.

Поля Елисейские — древние греки верили, что тени праведников обитают в Элизиуме, вкушая там блаженство.

Маргарита Переслегина