наверх
ВЕНИАМИН КАВЕРИН О ЕВГЕНИИ ШВАРЦЕ
04 ноября 2004

Статья называется «Ланцелот», и тот отрывок, который здесь представлен, — лишь подступ, преамбула к основному размышлению и рассуждению Вениамина Каверина. Он хочет понять природу, глубокую тайну совсем особенной сказочной драматургии Шварца и делает это в основном на материале пьесы «Тень». Но образ самого сказочника, его, как говорится, брата по духу, Каверин находит среди персонажей «Дракона».
Он готов говорить про писателя Шварца словами рыцаря Ланцелота: «Я странник, лёгкий человек, но вся жизнь моя проходила в тяжёлых боях. Тут дракон, там людоеды, там великаны. Возишься, возишься… Работа хлопотливая, неблагодарная».

И.Л.


Вениамин Каверин

ЛАНЦЕЛОТ
(отрывки)

Вениамин Каверин. Начало 30-х годов. Фото М.С.НаппельбаумаЕвгений Шварц. Портрет работы Е.И.Чарушина. 30-е гг.…Мне всегда казалось, что подлинный писатель бессознательно открывается, когда он ещё не умеет не только писать, но читать.
До литературы письменной, воплощённой в романе, рассказе, пьесе, возникает литература устная, и подчас переход от второй к первой затягивается на годы. Так случилось с Евгением Шварцем. Он был писателем уже тогда, когда пятилетним мальчиком попал в кондитерскую и испытал чувство, для которого (вспоминая своё детство) не нашёл другого выражения, как «чувство кондитерской». «Сияющие стеклом стойки, которые я вижу снизу, много взрослых, брюки и юбки вокруг меня, круглые маленькие столики. И зельтерская вода, которую я тогда назвал горячей за то, что она щипала язык. И плоское, шоколадного цвета, пирожное, песочное. И радостное чувство, связанное со всем этим, которое я пронёс сквозь пятьдесят лет, и каких ещё лет! И до сих пор иной раз в кондитерской оно вспыхивает всего на миг, но я узнаю его и радуюсь».
Он был писателем, когда после первого посещения театра «вежливо попрощался со всеми: со стульями, со сценой, с публикой. Потом подошёл к афише. Как называется это явление, не знал, но, подумав, поклонился и сказал: «Прощай, писаная».
Если бы уже тогда у него не было способности по-своему относиться к явлениям внешнего мира, он не испытал бы запомнившегося на всю жизнь «чувства кондитерской» и не стал бы прощаться с афишей.
И когда девятнадцатилетним юношей я впервые встретился с ним, он ещё не был писателем в общепринятом смысле этого слова, потому что ничего не писал. Но «устным писателем» он был — и выдающимся, талантливым, оригинальным…
…Он был красивый, стройный, лёгкий тогда, с хохолком чуть вьющихся волос над высоким лбом, с неизменной тонкой улыбкой на изящно очерченных губах, с умными, проницательными глазами. Его знаменитое остроумие никогда не было взвешенным, заранее обдуманным, рассчитанным на успех… Острословие окрашивало его отношения с людьми, заставляя догадываться, что оно в чём-то отражает самый способ его существования. Необычайно располагая к нему, оно и было тогда его «устной литературой»…
…В журналах «Ёж» и «Чиж» «устная» литература впервые потребовала реального, закреплённого воплощения. И Шварц стал записывать её. В том сложном пути, который ему предстояло пройти до драматургии, это было важным этапом. Но почему так долго продолжался «инкубационный период»? «Как-то я пристал к нему с этим вопросом, — пишет в своих воспоминаниях Слонимский, — и он ответил:
«Если у человека есть вкус, то этот вкус мешает писать. Написал — и вдруг видишь, что очень плохо написал. Разве ты этого не знаешь?»…
…Всю жизнь ему «не писалось». Горькая нота неуверенности в себе звучит в дневниках, как камертон, к которому прислушивается, настраивая свой инструмент, музыкант.
«Есть много ощущений сильных и ясных — вдруг увидишь цвет подбородка, тень на снегу, и никуда не возьмёшь. Нечем (18 апреля 1942 г.).
«Вчера не написал ни строчки, потому что у меня болела голова, всё было безразлично, и мне казалось, что не стоит и пробовать взять себя в руки. За это время я ничего не сделал… Стою как голый под дождиком» (28 апреля 1942 г.).
«Боюсь, что рассказывать я никогда не научусь. Главное не кажется мне главным, потому что каждый пустяк — вовсе не пустяк. Почему он пустяк? Может быть, он как раз и окрашивает всё, что происходило, именно в данный цвет» (28 декабря 1942 г.)…»
Но и другой голос, поддерживающий веру в себя, слышится в этих признаниях: «Может быть, придёт день, и исчезнет отвращение к письменному столу? И вернётся тот поток, который так радовал меня в ранней молодости, когда писал я свои безобразные, похожие на безобразных чудищ стихи? Конечно, он вернётся! И я вижу, переживаю с массой подробностей себя в новом качестве. Я неутомимый работник! Я живу без вечного ужаса перед своей уродливостью! Я больше не глухонемой! Я слышу и говорю! У меня есть точка зрения, не навязанная, а найденная, органическая».
Так до последних строк идёт разговор с самим собой, в котором звучит нота совести, душевной чистоты, исключительности призвания. Исключительность отбросить нельзя. Она близка к понятию закона. «Почему я так уж строг к себе? О какой, собственно говоря, работе я мечтаю? …не работать во всю силу постыдно. И страшно…»

Полный текст статьи: Каверин В.А. Ланцелот // Каверин В.А. Счастье таланта. — М.: Современник, 1989. — С. 197-221.